Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 18)

– Ударил вас.

– Мне бы глаза закрыть, но я не стала. Не хочу. Я сама предложила разъехаться! А он, представьте, удивился! Не поверил. Сказал: «Ты ко мне на коленях приползешь». Шубу не отдал. А зачем? Ей не подойдет. Не ее размер, – тут она негромко засмеялась. – Когда узнал, что я устроилась на службу, приезжал, бушевал.

Вдалеке, смешавшись с голосами жильцов в доме и лаем собак, глухо послышался гудок паровоза. Ольга заговорила чуть громче, увереннее:

– Он был другим. Я знаю, все жены так говорят. Но это правда. Потом… Все эти должности. Партийный максимум на оклады отменили, и вдруг он, знаете, полюбил вещи, рестораны. Стал требовать, чтобы я носила только шелковое белье. – В глаза она мне не смотрела, но тон был ровным. Прервалась, вздохнула.

– А сына третировал за то, что тот любит фокстрот. Играет в теннис. Называл то барчуком, то никчемушником… К чему это ворошить? Как бы ни было, смерти я ему не желала, он отец Коли.

– Так и помогите выяснить, кто виноват, раз не желали.

– Зачем? Его не воскресить. Это нужно вам, вы на службе паек получаете. Вот и выясняйте. На наследство, или что там, мебель – не претендую.

– Вы, значит, устроили новую жизнь, забыли, а ваш сын? У него с отцом были споры, даже ссоры, сами сказали.

Тут она разволновалась. Оттолкнувшись от стены, стянула влажные волосы в узел, наклонив лицо.

– При чем тут Коля? Он подросток, споры – это так естественно!

Я молчал, и она, сделав какой-то свой вывод, разозлилась.

– Коля был здесь! У меня. Весь тот вечер. Слышите?

– Не складывается, Ольга Васильевна. Сам Коля утверждает, что был дома. И домработница подтвердила.

Она обмякла, тяжело привалилась к стене.

– Так что же на самом деле? – спросил я.

– Я ведь не обязана говорить с вами. Или нет? Ко мне на службу уже приходили…

– Вам нужно рассказать мне все, как было. Вы же верите, что Николай отношения к смерти отца не имеет?

– Конечно! Я не знала, что он… Он не хотел меня вмешивать. Поэтому и не сказал. Но он был у меня. Добрался автобусом.

– Зачем он ездил на фабрику?

– Я называла его в детстве – мой рыцарь. – Ее голос смягчился, в нем появилась нежная нота. – Он, смешной, думал поговорить с… ней. Убедить ее. Мой наивный мальчик! Простоял у фабрики несколько часов. Но понял, как это глупо. Кроме скандала, ничего бы не вышло. И ушел.

– Я хочу вам верить, но…

– Вы же видели! – Она со злостью ткнула кулаком в стенку. – Тут ничего не скроешь. Уверена, эта квартира знает обо мне все. И все знают, что сын ночевал у меня! Он все рвался поговорить, если не с ней, то с отцом. Я заперла дверь. Но он… сломал замок. Потом успокоился, расплакался, как маленький. Еле уложила! Утром я на кухне сушила его вещи, соседи видели.

Она собралась с мыслями.

– На фабрику он не заходил. Зина, – она выговорила это имя с усилием, – уж точно знала бы! Не увидела б, так доложили. А она ведь?..

Ольга замолчала, взволнованно глядя на меня. Я не стал мучить ее больше:

– Нет. Она его не видела.

– Вот! Коля там в последнее время ни разу не бывал. Из-за нее.

– А вы?

– Я на службе с утра до вечера!

Конечно, пришлось расспросить соседей. Те бросали любопытные взгляды на Ольгу, но слова подтвердили. Я задержался, еще немного поговорил с ней о фабрике, об отношении Кулагина с сослуживцами. Она повторила мне то же, что и милиции: что мужа назначили на должность не так давно. Среди его знакомых сомнительных, на ее взгляд, не было.

– Само собой, у нас бывали гости – новые. Богема… – она улыбнулась, – не та, конечно, что у Пуччини, советская. Артисты. Бывали люди из треста. Но разговоры все шли обычные, пустые.

Уже напоследок вспомнил, о чем хотел еще спросить.

– У вашего… у Николая Михайловича была булавка – ценная, может, памятная? Подарок?

Я описал булавку с турмалином. Она, немного подумав, ответила безразлично:

– Была. Щегольская, но не слишком ценная. Может, развязал галстук – и закатилась. А это важно?

– Просто хочется понять, деталь без места.

После, снова трясясь в автобусе, я сообразил наконец, чего не хватало в описи вещей Кулагина! Не только булавки, но и самого галстука не было. Никто не обратил внимания, галстук – вещь не золотая.

24. Новые обстоятельства

На другой день в прозекторской меня разыскал профессор курсов и после пары ничего не значащих замечаний о том, чем я занят и как складывается мое «повышение квалификации», перевел разговор на смерть Кулагина. С удовольствием узнал, что «орудие преступления» удалось определить.

– Интересно! Очень интересно! Говорите, яд проник через кожу? Мне еще в двадцатом году довелось как-то принимать участие в ряде исследований в одном учреждении… впрочем, детали оставим. В общем, я занимался разработкой химического противоядия, которое бы применялось при отравлениях сулемой, сиречь хлоридом ртути. Там же искали способы использования ртути как нетипичного способа отравления. Вообразите, допустим, растворить ртуть кислотой и обработать таким раствором, к примеру, мебель. Или обои. На первый взгляд – неочевидный, трудоемкий и сомнительный способ. Но история знает примеры! Умер же английский король Карл – и именно от хронического отравления парами жидкого металла!

Профессор вскользь добавил, что король надышался ртутью не забавы ради, а, видимо, стремясь поправить благосостояние королевства. Увлекся алхимией и решил, что сможет превратить ртуть в золото.

– Способ убийства навел меня на другую мысль. – Я раздумывал, делиться ли своими сомнениями. Профессор взглянул с интересом, и я продолжил: – Я заинтересовался, есть ли что-то особенное в психическом типе человека, который выбирает яд как средство преступления?

– Любопытно. Признаться, не смотрел под этим углом, но, пожалуй… Пожалуй, яд в самом деле отличается от других способов. Человек устроен интересно. Отравить ему проще, чем, скажем, ударить ножом. Хотя результат будет тот же. Вы вот знаете, что наши менее цивилизованные предки для жертвоприношений чаще всего использовали два способа? Жертв сбрасывали со скал либо травили ядом. Растительным, конечно же.

Как часто бывает с такими людьми, как профессор, разговор из практической плоскости норовил сползти в иную – общих рассуждений. Но тут же он сам, прервавшись на полуслове, вытащил из кармана часы и тихонько охнул, увидев время. Уже стоя в дверях, насмешливо, но с легким беспокойством в голосе, он, словно только вспомнив, сообщил:

– Вы, однако, популярны. Мне снова был звонок! Но уже другого рода. Вообразите, – он сделал паузу и пристально посмотрел на меня, – просят скорее отлично аттестовать вас. И отправить с богом домой. В Астрахань или куда?

– В Ростов, – поправил я мрачно.

– Простите, м-да… но я сказал, что возможности делать исключения у меня нет. Отдельно возиться с каждым слушателем?! Увольте! Все в свое время. И только так.

Я начал благодарить, он вскинул на меня искренне изумленный взгляд.

– За что это вы меня благодарить вздумали? Напротив, я не собираюсь делать одолжений. Занимайтесь. Учитесь, как все!

Я не ожидал такого решения от профессора, но звонку не удивился. Накануне у меня был не самый приятный разговор с товарищем Жемчужной. Поняв, что формула духов, по всей видимости, в безопасности, она предоставила дальнейшее работе милиции. И, уже очевидно, жалела о своем капризе привлечь «молодого и талантливого провинциала». Она дала мне неделю на то, чтобы окончательно разобраться в обстоятельствах смерти Кулагина. И из ее срока оставалось – я поднял глаза на настенные часы – шесть суток и восемь часов.

Однако сюрпризы этого дня еще не кончились. Профессор был абсолютно прав насчет моей неожиданной популярности. Пробегая по коридору, товарищ, тоже из слушателей, на ходу сунул мне клочок бумаги. И торопливо объяснил, что меня дважды вызывали по телефону в клинике. Не представились. Откуда звонят, тоже не сказали, но просили передать – вот! Еще раз ткнув в бумажку, он помчался дальше. Перечитав записку, я сразу, как только выпала возможность, поехал на фабрику. Дежурил у входа красноармеец, пропустил меня неохотно, охрану на фабрике усилили. Во дворе царила рабочая суета. Машины, телеги и люди…

Кабинет Кулагина так и стоял запертым. Я заглянул в лабораторию парфюма, Носа не обнаружил, разыскивать не стал. Глупо, но я чувствовал вину перед ним. Время было послеобеденное. В приемной завсбытом Демина сидела Зина. Сам он уехал, и на вопрос «когда вернется?» она убедительно соврала, что не знает. Проворно подскочила, чтобы выпроводить меня и закрыть дверь. Но уходить я не собирался.

– Зина, ведь Сергей Петрович Демин в тот вечер был у директора. Посетителя мы так и не нашли, – продолжил я уверенно. – Но стаканы, вы же помните? И пепельница полна окурков…

Она торопливо заговорила:

– Сергей Петрович не курит! Он бросил. Я для него держу всегда шоколадный трюфель. Он говорит, помогает не думать о папиросах. Если нервничает, то сразу…

И тут же осеклась, поняла свою оплошность. Вспомнила комочки фольги в пепельнице. Замолчала.

Я достал бумаги. Не торопясь разложил на столе.

– Что это? – Зина потянулась посмотреть.

– Накладные, которые жгли в кабинете директора. – Я подвинул их поближе. – Демин ведает на фабрике счетными книгами и контролем за поставкой продукции. Значит, выходит, он их ему принес?