Лиза Лосева – Красный парфюмер. Новое дело Егора Лисицы (страница 16)

– И верно, врать «молодому талантливому провинциалу» не к лицу!

– А вы здесь, конечно, по делу? – Я указал на ящик.

– Дела фабрики, товарищ милиционер, отлагательств не требуют. А вы… Вечер неплох. Зачем его тратить? Говорят, в парке отдыха сейчас работают новые, исключительные аттракционы. И товарищам вашим будет интересно.

Силуэты Васи и Алечки на лавочке растворялись в поздних сумерках, сливаясь в один.

– Вечер на самом деле хорош. И тратить зря его жаль. А вы не хотите прогуляться? Есть кое-что новое в обстоятельствах смерти Кулагина. Я расскажу.

Колебалась она недолго. Условилась с красноармейцем, что тот доставит вещи «в учреждение», прибавив с улыбкой: «Смотри, по дороге не растеряй». И, обратившись ко мне, объяснила:

– Растяпа, управляет как телегой. – И прибавила: – С товарищами вашими прогуливаться не пойду. С вами только.

Я махнул Васе и девушке на прощанье. Мы пошли по переулку. Вечер дрожал в путанице огней и световых реклам, их свет падал на ее лицо, вспыхивая то красным, то синим, то зеленым. На контрасте с коренастенькой неприметной Алей моя спутница казалась еще ярче, тоньше, живее. На перекрестке нас стиснула разгоряченная после спектакля публика. Моя спутница прижалась ближе, я чувствовал ее упругость, запах волос сквозь мешанину пота прохожих, гари, запахов кухни из ресторанов. Только когда мы наконец выбрались из толпы и миновали улыбающегося единорога на здании печатной палаты, она заговорила.

– Мы с вами толком и не знакомы. Как вас зовут, я знаю. И даже больше. А я, – она повернулась, протянула ладонь, – Ребекка, – засмеялась, – не вздумайте только усмехнуться! Но Ребекка Фиалка.

Я удержал руку в своей, она не протестовала. Я рассматривал ее открыто, и она нравилась мне все больше. У Ребекки были красивые серые глаза и гладкая, очень белая кожа. Довольно большой выразительный рот. Над верхней губой отчетливо заметный шрам, который она не скрывала, и от этого улыбка казалась дерзкой. Сегодня на ней было простое, аккуратное легкое пальто с круглым воротником. В нем она казалась выше, очень тоненькой и гораздо моложе, чем при первом знакомстве в учреждении. Раздумывая, куда бы пригласить Ребекку, незаметно сунув руку в карман, я попробовал пересчитать деньги. В конце концов, наплевать. Потрачу все, что есть на этот вечер, а там, может, одолжусь, хоть и избегаю этого. Очень кстати я заметил афиши с клавишами и саксофоном. Ритм все еще стучал во мне, или, может быть, это билась в ушах кровь. Я потянул ее за собой. Оказалось, какой-то клуб рабочих или вроде того. В пустом фойе, огромном и полутемном, мы были одни. Шаги и голоса звучали оглушительно. Ближайшая дверь оказалась приоткрыта, смеясь, мы влетели в нее и тут же остановились. Ряды голов повернулись к нам, а товарищ на низкой трибуне недовольно замолк. Но тут же командным голосом велел: «Проходите, товарищи! Не стойте!» – и продолжил выступление, строго посматривая на нас. Мы же, умостившись на стульях с краю, слушали его, каюсь, невнимательно. Даже и не слушали совсем. Среди диаграмм, плакатов и карикатур я рассмотрел растяжку «вечер обмена опытом – рабочая смекалка». Вот куда заманила нас музыкальная афиша! Волнуясь, я не разглядел на ней дату.

Ребекка тихонько, щекоча мне шею дыханием, рассказывала о себе. Муж ее из «старых большевиков», бомбист. Сама она успела побывать на поселении. И вот теперь в Москве. Служит. С мужем, по ее словам, союз двух интеллектов. Держалась она очень свободно, но без развязности. Не каждая женщина так умеет. Я чувствовал, что за этой свободой есть запертая накрепко дверь и нужно постараться, чтобы подобрать ключи. Ребекка тем временем принялась негромко рассказывать о бале в американском посольстве. О том, как хозяева вечера устроили за сеткой, отделяющей оркестр, сад с живыми птицами. Я спешно подыскивал историю поинтереснее, полагая, что гражданин с железным гвоздем в черепе или налет на булочные вряд ли ее впечатлят.

– Были участники нашей полярной экспедиции на ледорезе, летчики, – слышал я. – Один китобой, очень незаурядный человек… вы не слушаете!

– Да вот размышляю, куда мне до китобоя!

Она засмеялась. На нас со всех сторон зашикали. Ребекка кивнула мне, и, поднявшись, мы пробрались к выходу. Уже закрывая дверь, под окрик лектора «Товарищи, внимательнее!», снова расхохотались.

– Дался вам этот китобой! – уже на улице, чуть покусывая губы, заметила Ребекка.

– Очень хочется вам понравиться, – признался я. – Но чем прихвастнуть, не придумал.

– Вам нет нужды ни с кем себя равнять. Определенно, в вас что-то есть. Полина это заметила сразу.

Остановилась. В полутьме, под фонарем, провела рукой по моему лицу. Я прижал ее пальцы к щеке. Горячие. Спокойно, без улыбки она предложила:

– Хотите, пойдем к вам?

Я представил железную фиалку в общежитии для холостяков на окраине. Она заметила мою нерешительность.

– Я шокировала вас? Предпочитаю обходиться «без черемухи». Не терплю излишнего лиризма и жеманства.

– Не в том дело.

– Понимаю. Некуда?

– Нет. Но дайте минуту подумать, я…

– Не нужно, есть подруга.

Дом я не запомнил, так – готическая громада на бульваре, с рожами, летучими мышами, масками. Начав раздевать ее, я собирал губами испарину с кожи. Впитывал тот самый запах ее тела и волос, терпкий, дурманящий. Уложил на диван, она что-то шептала, я не слушал. Прижал сильнее, целуя шею, губы. В ушах у меня так шумело, что казалось – в комнате гремит море. Остановился я, только услышав ее тихий стон и испугавшись, что причиняю боль. Но она не протестовала, гладила мои плечи, торопила.

После, когда мы спокойно, как старые друзья, пили кофе, который Ребекка ловко сварила на примусе, тут же, в комнате, я рассказал все, что узнал от Али.

– Вы Бакро, парфюмера, выгораживаете.

– А по-вашему, рассказ этой фабричницы, Али, не имеет значения?

– Почему же… Интересно. Но что ж вы хотите?

– Я собираюсь еще раз поговорить с сыном Кулагина. И обязательно нужно съездить к его жене.

– Их уже опрашивали, и не раз.

– Знаю. А кстати, зачем все же вы были в их квартире?

Она пожала плечами, поднялась, добавив, что «решается вопрос передачи квартиры Кулагина и личных вещей», и тут же прибавила, что ей пора домой. Провожать себя она запретила, но я несколько кварталов шел за ней, пока не увидел, как Ребекка свернула в арку двора. Сам не знаю, зачем?

Поздней ночью, сидя на крыше в общежитии холостяков, я вспоминал, как Ребекка согревалась под моими руками, как сильно притягивала меня к себе, постанывая, ни на минуту не закрывая глаза. Как гладил ее мягкий живот. Сжимал бедра. И все же это самообман. Словно короткое одеяло, только удалось натянуть его на голову, тут же мерзнут пятки… Днями я и не думал о Юлии Николаевне Захидовой, но воспоминание о ней сидело глубоко внутри меня, застряв, как пуля. Если не бередить, не беспокоит. Черт возьми, возможно ли так долго помнить женщину? Помнить так ясно, как если бы она стояла передо мной. Даже сейчас я мог бы набросать звездную карту родинок на шее и спине Юлии. Тогда, на фабрике, едва зашла речь о запахах, я сразу же вспомнил ее, особенный, аромат кожи и духов. Запах цветов померанца – горького апельсина, нежный и глубокий. Услышал как наяву ее смех, слова: «Эти духи выдали французскую принцессу [14], когда та пыталась бежать, одевшись крестьянкой, только представьте!»… Последнее письмо от Юлии я получил из Константинополя. Захидова писала, что они с мужем ждут возможности отправиться дальше, в Европу. Я был форменным глупцом, если надеялся на что-то. И все же знал, что никакая другая женщина не займет ее место.

22. Книги по всем отраслям знания

В учебниках истории категорически указывают, что в такой-то год такого-то месяца завершилась, к примеру, эпоха феодальной раздробленности и начался капитализм. Беда в том, что жизнь не подчиняется линейному графику исторической хроники. Новый порядок, изменивший орфографию, правила рождения, женитьбы и смерти, даже календарь и меню ресторанов, этот новый порядок вовсе не наступил в одночасье. В определенно советском государстве граждане продолжали зарабатывать как умели. Так, всю жизнь державший частную лавочку торговец кофе, под угрозой декрета о ликвидации его дела, сменил лавочку на лоток, который таскал по дворам. И только уж когда совсем прижала пята власти – растворился, оставив нам запахи кофе и специй. Отличная иллюстрация этой моей нехитрой мысли – московский рынок букинистов. Такого рода торговля не поощрялась. Но рынок работал как часы. Которые, кстати, тоже можно было бы найти на толкучке, что в некоторые дни стихийно разрасталась вокруг книжных рядов. Более того, часы эти, скорее всего, были крадеными.

На книжный рынок я ходил всегда один. Репа отказывался «лезть в живопырку эту», а я пропадал там при каждой удобной возможности. Перед поездкой к жене Кулагина как раз образовалось немного времени. Я нарочно выбрался пораньше, даже нашел себе оправдание. Мне как-то раз повезло именно на барахолке еще в Ростове раскопать револьвер, фигурирующий в деле. И вот, мало ли – наткнусь на булавку, пропавшую из кабинета директора. Мысли о ее пропаже кололи каждый раз, как думал о смерти Кулагина. Кто и зачем ее взял?