Лиза Лазаревская – Моя ревность тебя погубит (страница 11)

Каждый раз, когда она нервничает — она прячет взгляд. Задерживает его на любой вещице — только не на мне, таким образом пытаясь хоть как-тозащитить свои границы. Интересно, сколько раз она прятала взгляд послеунижений матери? Я миллиард разпереживал то, что могло быть с ней.

— Пожалуйста, не думай об этом. Я неприму твоего отказа.

Вдруг она решает, что мой подарок — это повод для внезапной истерики. Прерывистое дыхание. Всхлипы, которые Полина пытается сдержать. Явстаю из-за стола — присаживаюсь накорточки рядом с ней и кладу руки ей на колени.

Русые пряди растрёпанных волослипнут на влажные щёки. Обеимиладонями Полина закрывает лицо — снова пытается от меня спрятаться. Думает, что таким образом я ничего не увижу? За двадцать восемь лет жизни ничего хуже слёз этой светлой девочки я не видел. И никогда ещё мне не хотелось быть для кого-то настолько сильным — для того, кто сам непомерно по-детски слабый.

Я буквально изнываю от желанияукрыть Полину от всего мира своимтелом. Убить к чёрту всех, кто способен причинить ей боль. Украсть её, чтобы больше никто и нигде не знал о существовании этой прекрасной девочки. Я изнываю от желания запереть её под семью замками — и обязательно, чтобы она улыбался каждый раз при виде меня. Улыбалась и ждала меня с работы. Улыбалась и плакала от счастья, когда мы вместе. Улыбалась и наполняла мою некогда серую жизнь своим ярким присутствием.

Вряд ли я мог ожидать от себя такойнездоровой реакции на любую еёэмоцию.

Но от чувств не избавишься по щелчку пальцев — даже если будешь щёлкать беспрерывно и сотрёшь их в кровь.

— Почему плачешь?

— Просто мне никто никогда не дарил таких подарков, — отвечает Полина рывками, глотая воздух и больше не скрывая слёз. — Даже родители.

А родители ведь святое — даже когдаони в пьяном угаре генерируют идеитушить сигареты о своего ребёнка.

— Я же сказал, что сделаю тебя самойсчастливой. Ты достойна всего.

На душной кухне в очередной разрождаётся что-то неподвластное моему разуму. Большим пальцем дотрагиваюсь до влажной щеки, вытирая слёзы. Полностью я сражён и выжат. Высмеян собственными суждениями о том, люди не заслуживают чего-то хорошего.

Полина заслуживает, чтобы весь мирбыл положен к её ногам.

— Твой телефон заработал?

— Нет.

— Значит, ты так и не позвонила папе?

— Нет, очень боюсь, что он весь деньпереживал.

— Держи, — я отдаю ей свой мобильный. — Позвони пока с моего.

— Спасибо.

— Беги, поговори спокойно, а я покаприготовлю что-то поесть.

Взволнованно она набирает номер ивыбегает из комнаты.

— Папочка, привет.

Прислушиваюсь к каждому слову.

— Прости, у меня не работает телефон. Но всё хорошо, правда. Как ты себячувствуешь?

Прислушиваюсь — трепетно и нешевелясь, словно надеюсь, что когда-то она будет с таким же трогательным беспокойством думать обо мне.

— Да, конечно приеду.

Достаю из холодильника масло, пачкухомона, оливки и банку красной икры. Возвращаюсь к хлебу, который она не дорезала. Собираю бутерброды ивыкладываю на две тарелки.

Чуть помолчав, Полина говорит:

— И я люблю тебя, папочка. Только неволнуйся.

Она произносит это тихо, но я отключаювсе органы чувств — кроме слуха — чтобы расслышать эти слова. Слова, столь желанные мной.

Через несколько секунд Полинапоявляется на кухне и отдаёт мнетелефон.

— Всё в порядке?

— Да.

— Тогда садись кушать.

— Стас, мне наверное надо будет сегодняпоехать домой.

— По какой причине?

— Просто завтра понедельник — надов школу. У меня дома все тетрадки иучебники, а я ещё даже не сделалауроки.

— Совсем забыл, что тебе нужно делатьуроки.

— И мамы ещё дома не будет до шести, апапе трудно самому готовить.

— Какая ты заботливая. Соскучилась по папе?

— Очень сильно. У папы никого нет, кроме меня. Не хочется оставлять егонадолго.

— Тогда предлагаю такой вариант — сегодня ты всё-таки переночуешь здесь, а завтра я приеду и отвезу тебя домой.

— А как же школа?

— А школу можно пропустить. Ты так недумаешь?

Чуть помедлив, она задорно отвечает:

— Думаю.

— Кто-то явно не любит школу. Ладно, садись уже кушать.

Какое-то время она молчит. Да и сам я не смею тревожить её во времяединственного приёма пищи. Но навтором бутерброде она нарушает нашу тишину.

— Стас, можно вопрос?

— Я отвечу на любой твой вопрос. Задавай сразу.

— А почему ты не остаёшься здесьночевать? У тебя такая красивая иуютная квартира.

— Я безумно рад, что тебе здесьнравится, но я уже очень долго живув другом месте. Но даже если бы и нежил, то всё равно бы не позволял себеоставаться здесь.

Слишком часто.

— Всё равно? Но почему?

— Скорее всего, потому что не хочусмущать тебя ещё больше своим присутствием.

— Но ты меня вовсе не смущаешъ… Это ведь твоя квартира…

— Знаешь, если бы люди узнали о том, что мы проводим вместе время в одной квартире даже днём — они бы очень возмутились, учитывая нашу разницу в возрасте.

— А при чём тут разница в возрасте?

— Ты слишком наивна, принцесса, исмотришь на мир сквозь розовые очки, несмотря ни на что. Поверь, разница в возрасте не так значительна, когда люди совершеннолетние. А связь взрослого мужчины и шестнадцатилетней девочки для общества как команда «фас» для собаки.

— Значит, — грустно произносит Полина, кладя бутерброд обратно на тарелку, — ты не воспринимаешь меня серьёзно?

— Конечно воспринимаю. Что за глупости? Но я не буду торопить тебя. Не буду стеснять тебя. Не буду оставаться ночевать здесь — пока ты не привыкнешь ко мне. Просто наши отношения будут двигаться не так быстро, как у других.

— Наши отношения? — робко спрашивает она.

Действительно, девочка даже незакончившая школу знает меня всегонеделю, но я уже втягиваю бедняжкув отношения — и при этом говорю омедлительности нашего пути.

— Кажется, кто-то вчера загадочнонамекал мне о влюблённости, развенет? Или я не так понял?

Полина краснеет — будто июльскоесолнце весь день ласкало её лицо. Она решает обделить меня быстрымответом, поэтому я повторяю вопрос.