Лиза Глум – Будущее. Которого не будет. Сборник рассказов (страница 5)

Я – чокнутая. Я появилась на свет в то время, когда дети уже не рождались. Я – последний ребёнок на земле. Почему я не смогла, растерялась, испугалась? Кто я теперь без своей Ба? Зачем я теперь?

Можно выпрыгнуть из окна, переломать себе кости. Всё равно выживу. Но зато смогу попасть в санаторий… А смысл?

Мысли тяжело шевелятся, не принося ни идей, ни облегчения. За окном стемнело, зажёгся фонарь на соседнем доме.

Открывается дверь. Я хочу, чтобы это оказалась соцработница. Я бы отправила её тоже отдохнуть в санатории. Но на пороге стоит девчонка с двумя короткими косичками, в моих джинсах и бабушкиных балетках. Серый присаживается рядом и долго молчит. Достаёт из кармана сигарету, чиркает зажигалкой, затягивается.

Я наблюдаю за сизым дымом и лечу вслед за ним. Голос Серёги возвращает обратно.

– Не всё потеряно. Не совсем всё. Я знаю, как туда попасть. И даже знаю, как выйти оттуда. Только надолго спрятаться не удастся.

Я поднимаю на него глаза. Решение на поверхности.

– В лес. Мы можем уйти в лес. Я знаю, как там выживать, помню, куда идти. Нас там никогда не найдут. Вряд ли кто-то станет тратить вечность на поиски трёх психов.

Серый кивает.

Ночь проходит в сборах. Лесное снаряжение, оставшееся от моих родителей, лежит у Ба на антресоли. Как хорошо, что она была такая хозяйственная. Спать не хочется совсем, пирожки уничтожаются со страшной скоростью, видимо, из-за нервов. Серёга вовремя откладывает часть в пакет, запихивает в рюкзак.

Тёплые вещи, нож, котелок…

Наконец мы, уставшие, прямо в одежде, падаем на кровать, но сон не идёт.

А через какое-то время я слышу тихое царапанье с другой стороны двери. Серый напрягается и сползает на пол, показывая знаками, чтобы я лежала. Отчётливо слышно, как поворачивается в замке отмычка. В комнату входит птицеголовый. За ним скользит прихвостень. Третьего не видно. Кажется, стук моего сердца слышен во всём доме.

Они подкрадываются к кровати, и тут сзади на них прыгает Серый. В его руках то ли покрывало, то ли простыня, которой он опутывает непрошеных гостей.

– Беги! – кричит он мне, набрасывая поверх одеяла верёвку. – Я догоню!

Хватаю свой рюкзак и бегу вниз по лестнице. Лишь бы третий не оказался там. Но мне везёт.

На улице я мечусь, пытаясь найти укрытие, наконец прячусь за мусорными баками. Спустя вечность подъездная дверь хлопает. Сердце проваливается в пятки. Но в проёме стоит Серёга со своим огромным рюкзаком за плечами. Боже, я готова его расцеловать! Он в крови, но держится молодцом. Достаёт из кармана ключи и улыбается как кот, добравшийся до сметаны. Машина принадлежит «Деткам». Об этом просто кричат стикеры на окнах и летящая птица, точь в точь, как на знакомой татуировке. Но меня это уже не волнует. Адреналин бушует в груди.

***

Мы едем за город. Деревья мелькают за окном. Я снова проваливаюсь в сон и выныриваю, когда над дорогой поднимается рассвет.

– Почти приехали, – говорит Серый. – Мне нужно будет уйти, надеюсь, ненадолго. Подожди меня в кафе, хорошо?

– А ты не боишься, что птицеголовый позвонит в полицию? Вдруг нас уже ищут?

Серёга задумывается, встряхивает головой.

– Нет, они в отключке. Я им вколол лекарства твоей бабушки. Все подряд. Без некоторых людей мир становится чище.

Я ёжусь. Представляю, как им сейчас несладко – не умрут, но неприятные моменты запомнят на всю вечность. Хотя так им и надо, наверное.

На место мы прибываем вместе с солнцем. Едем вдоль домов, а оно летит сбоку, будто соревнуется с машиной. По радио дурацкие песенки сменяются дурацкими новостями. Одно и то же: космос, мобильные технологии, новые жертвы Волка, закон о принудительном помещении в санаторий, в городе А открылось котокафе… Дурацкие новости сменяются дурацкой музыкой.

И тогда я достаю давно подготовленную тетрадь и нарекаю её своим дневником.

Отец говорил: на всё воля Божья, ничего без Его ведома и согласия не бывает. Если предположить, что это правда, получается, что и бессмертие – тоже Его дар. Он уподобил нас себе. Но зачем?

С появлением вируса жизнь изменилась. Войны прекратились. Я читала в учебниках про то, как люди гибли миллионами в кровавых бойнях. Теперь это бессмысленно. Ни одному государству не выгодно содержать вечных калек. Даже санатории, будь они неладны, не справились бы с наплывом. После первых же бессмертных столкновений стало ясно, что война не убивает, но и сильнее не делает. И наступил мир во всём мире. Финансирование стало вбухиваться в науку… Только цель исследований в основном одна. Все ищут смерть.

«Жизнь должна продолжаться!» – гласит билборд напротив закусочной. На картинке счастливая старушка держит цветы и улыбается неестественной улыбкой во все тридцать два восстановленных зуба.

Почему же я так ненавижу вечную жизнь? Я снова и снова задаюсь этим вопросом. Ответы разные. Ну, например, потому что бессмертные люди превратились в циркового ослика, оказавшегося на пустынной дороге без морковки спереди и хлыста сзади. Ослик стоит растерянно – куда идти, зачем? Люди так же будто остановились в задумчивости. Ба говорила, что в начале, когда только пришло осознание происходящего, все проверяли прочность своих и чужих тел, покоряли непокоримые вершины, опускались в глубины океанов. И выяснили, что фактически только огонь и обезглавливание могли по-настоящему убить человека. Долго и мучительно.

Вообще, если бы меня попросили описать в двух словах вечную жизнь, я бы сказала: долго и мучительно.

Сейчас люди превратились в медлительных черепах. Для всего у них есть вечность. А меня это пугает. Поэтому я даже немного рада происходящему. Спасение Ба превратилось для меня в путеводную звезду. В стимул к движению.

Я откладываю ручку. А если Серёга не придёт? Его ведь ищут все. Хотя мы снова воспользовались маскировкой – балетки, косички, солнечные очки, я всё равно нервничаю. Официантка медленно протирает соседний столик, над рюкзаком медленно кружится огромная синяя муха, медленно плывут облака. Ощущение, что вокруг меня кисель – тягучий и плотный. И мне страшно, что я тоже стану частью этого киселя. Я уже с трудом подавляю панику, но колокольчик над дверью звенит, сообщая, что вот он, Серёга! Стремительный, довольный, живее всех живых.

– Давай я тебя в таком образе буду называть женским именем? – смеюсь я. – Таней, например, или Валентиной?

– Нет, нет и нет. Зови меня Мэрилин! – гордо провозглашает он и делает глоток моего кофе.

Наши взгляды встречаются и я чувствую, как во мне стремительно прорастают лесные травы, взвиваются разноцветными облаками мотыльки и срываются с ветвей певчие птички. Мотаю головой, вроде бы отпускает. Ба говорила, что когда придёт любовь, я её ни с чем не спутаю. Похоже, это она…

В отделе кадров новичков встречают с распростёртыми объятиями. У нас горячее желание работать и целая вечность впереди. Мы полагаемся на удачу и несовершенство государственной системы. Закон вступил в силу, но рабочих рук от этого не прибавилось. И теперь в санатории набирают всех: санитарок, врачей, сиделок.

Расчёт срабатывает.

– Готовы ли вы заступить на испытательный срок завтра?

– Да хоть сегодня!

– Хотите ли вы заселиться в двухместную комнату общежития?

– Конечно!

Нам выдают красные банданы – опознавательный знак практикантов. И вот две сестрёнки, решившие посвятить часть своей бесконечной жизни добрым делам, шагают по асфальтированной дорожке в чудный новый мир.

В комнате я распаковываю рюкзак, достаю пирожки. Вроде бы не испортились. Ещё раз проговариваем план действий.

В наши обязанности входит обслуживание вновь поступивших «клиентов». Новенькие попадают в карантин на три месяца. За это время их обследуют, приводят в порядок. Именно в карантин пускают журналистов.

– Потом санаторий переводит подопечных в «Рай». Там тоже неплохие условия, – констатирует Серый. – Но жизнь в «Раю» нужно отрабатывать. Кто-то отправляется на опыты, те, кто покрепче – выполняет роль прислуги для персонала, работает за еду. Для персонала «Рай» – это повышение, но и кабала на сто лет… Ты сразу подписываешь бумагу об этом. Подписываешь бумагу о неразглашении и много-много других. Я хотел… Мне очень нужна была работа. Даже не для денег, нет. Чтобы занять голову и руки. Я чувствовал, что превращаюсь во что-то крайне противное самому себе. В санаторий и тогда брали всех желающих, но не многие оставались. В карантине текучка страшная, поэтому не боюсь, что сейчас меня узнают. Я дошёл до «Рая», но очень недолго пробыл там. Им нужен был эмоционально устойчивый человек. Но я оказался не такой.

Серёга грустно качает головой.

– Я не был готов. Там проверяют, сколько человек может провести под водой до того, как сойдёт с ума. Умереть невозможно. Но жидкость в лёгких – это больно. Или вот ещё: сколько времени человек может провести без головы. Ждут конца, но в последний момент приживляют… В подземной части «Рая» было ещё хуже. Я чувствовал, как то, от чего бежал из дома, настигло меня вновь. Жестокость, безысходность, и… я понял, что становлюсь чудовищем. Тогда я сделал невозможное. Сбежал.

Становится дурно от того, что такая участь ждёт и мою Ба. Но я им помешаю. Мы помешаем. На проверку наших липовых документов уйдёт не меньше недели. Сейчас медлительность общества нам только на пользу. Я ощущаю себя чужеродным элементом в плавном и вязком мире. Мне хочется разрушить его. И я разрушу.