Лиза Гамаус – Роддом 19. Назад в СССР (страница 3)

— Слушай, — сказал он, помолчав. — Ты на меня не сердишься? За тот разговор?

— За какой? — осторожно спросила она.

— Ну, за разговор про свадьбу. — Он вздохнул. — Я знаю, что ты хочешь работать, учиться, стать медсестрой. Я не против. Я же сказал: иди, учись. Я подожду. Но ты же знаешь мою мать… она хочет, чтобы всё было «как у людей». Сначала свадьба, потом дети, потом… Ну, в общем, я её не слушаю. Я тебя слушаю. Ты же знаешь.

«Свадьба? — Екатерина Викторовна едва не споткнулась. — Эта девчонка, оказывается, невеста? И учиться хочет на медсестру? А работает санитаркой?»

Она посмотрела на парня. Лет двадцать пять, не больше. Лицо открытое, честное. Форма, значит, служит. Может, курсант военного училища, а может, уже лейтенант. Таких в её молодости было много — немногословных, с прямыми спинами и взглядом, устремленным в будущее.

— Я… я не сержусь, — сказала она наконец. — Просто… я сейчас много думаю. О разном. О том, что важно, а что нет.

— Важно, чтобы ты была здорова, — отрезал он. — А всё остальное приложится. Вот увидишь. Я тебя никому в обиду не дам. Ни матери, ни тёте Зине, ни Степановне этой твоей.

Тося невольно улыбнулась. Какая трогательная наивность. «Никому в обиду не дам». В её-то времена мужчины разучились говорить такие слова. Или стеснялись.

— Как тебя зовут? — спросила она вдруг.

Парень остановился как вкопанный. Повернулся к ней. В глазах его было такое изумление, что Тося поняла: она сморозила глупость.

— Тося, — медленно, очень медленно произнес он, — ты что, правда меня не узнаешь? Это же я, Коля. Коля Ковалёв. Твой Коля. Мы с тобой почти два года встречаемся. Или ты после той ссоры решила меня забыть?

Она смотрела на его растерянное, обиженное лицо и чувствовала, как в груди, где-то глубоко, под сердцем, разливается тёплая волна чужой, не её, любви. Тело Тоси откликалось на этого парня. Руки хотели его обнять. Губы хотели сказать что-то ласковое.

Но Екатерина Викторовна — та, что из будущего — вдруг испугалась. Не за себя. За них. За этих двоих — Колю и Тосю — которые, наверное, любили друг друга, ссорились, мирились, строили планы. Она знала, что ждёт их впереди. Или не знала? История для неё была книгой, которую она перечитывала сотни раз. Но сейчас она вдруг осознала, что история — это не параграфы в учебнике. Это люди. Которые ждут у кинотеатра с мимозами. Которые хотят пожениться, учиться, родить детей. Которые верят, что всё будет хорошо.

— Коля, — тихо сказала она, и голос её дрогнул. — Коля, прости меня. Я… я очень устала сегодня. У нас была трудная роженица, я не спала почти сутки. Голова совсем не варит. Ты уж прости меня, дурочку.

Коля смотрел на неё секунду, другую, потом его лицо разгладилось. Он шагнул вперед и осторожно, будто боясь спугнуть, обнял её.

— Дурочка ты, Тося, — сказал он в её макушку. — Моя дурочка. Пойдём, я тебя чаем напою. Тётя Зина, наверное, уже пироги с капустой испекла.

Она вздохнула. Ее аналитический ум, наконец, включился, но выдал не диссертационный вывод, а простую, человеческую мысль:

«Я здесь не для того, чтобы менять историю. Я здесь для того, чтобы понять, почему эта история была именно такой. И почему, зная всё наперед, я всё равно чувствую себя счастливой. Прямо сейчас. В этом дурацком пальто, в этих сапогах и с мимозами в руке. Счастливой».

Тося посмотрела на Колю. Он шел, чуть прищурившись от весеннего солнца, и улыбался.

— Коля, — сказала она. — А что ты думаешь о Брежневе?

— О ком? — он переспросил, не поняв. — Ты о Генеральном секретаре? — он удивился. — А с чего ты вдруг? Дома, что ли, по телевизору передачу пропустила? Да нормально. Стабильность. А что?

— Да так, — Тося-Екатерина пожала плечами. — Просто интересно.

Коля хмыкнул и крепче сжал ее руку.

— Ты, главное, не думай о политике, Тося. Зачем тебе? Думай о нас. О свадьбе. А Брежнев… ну что Брежнев? Он далеко, а мы тут. Жить надо.

Они свернули во двор, и Тося увидела старый московский двор с качелями, деревянными скамейками и огромными сугробами, которые только начинали таять. Где-то вдалеке играла пластинка: «А у нас во дворе есть девчонка одна…»

Она остановилась.

— Коля, — сказала она очень серьезно. — Я хочу тебе кое-что сказать. Не сейчас, потом. Но ты должен знать: что бы ни случилось, что бы я ни сказала или ни сделала в ближайшее время… помни, что я… То есть… — она запнулась, — что я люблю тебя. Ладно?

Коля посмотрел на неё, и в его глазах зажглось что-то тёплое, немного испуганное, но бесконечно нежное.

— Ладно, — сказал он. — Я тоже тебя люблю, глупая. Пошли, а то тётя Зина нас обыщется.

Они вошли в подъезд, пропахший кошками и жареным луком, и Екатерина Викторовна, политолог, доцент, женщина из будущего, вдруг с удивлением поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам Тоси, и они были солёными, настоящими, и их было не остановить.

«Вот ты и вернулась, — сказала она себе. — В своё прошлое. Только не в своё. В чужое. И почему-то это чужое прошлое вдруг стало твоим настоящим. И кажется, единственно возможным».

Она вытерла слезы рукавом пальто и улыбнулась.

— Пойдём, — сказала она Коле. — Пироги с капустой. Это я люблю.

Глава 4. Тётя Зина

Квартира находилась на пятом этаже кирпичной хрущёвки без лифта. Тося, с её новым лёгким телом, взлетела по лестнице не просто без одышки, она вообще не заметила эти пять этажей. Такая прыть ощущалась как чудо. Она поймала себя на мысли, что начинает привыкать к этому телу — к его послушности, к его молодой силе. Коля поднимался следом, чуть тяжелее дыша, но улыбался.

— Ты сегодня быстрая какая, — заметил он. — Обычно на четвёртом уже останавливаешься.

— Дышать легко, — ответила она уклончиво. Но Коля не обратил внимания на её слова.

Квартира открылась не сразу. За дверью слышалось шуршание, потом звон посуды, потом голос — грудной, низкий, с хрипотцой, какой бывает у курящих женщин. Дверь щёлкнула и открылась. В прихожей никого не было.

— Тоська, это ты? — донеслось из глубины. — А я уж думала, ты на ночную осталась. Раздевайся, проходи, пироги только что из духовки.

Тося перешагнула порог и остановилась. Квартира была маленькой, но уютной, с той особенной опрятностью, какая бывает у одиноких женщин, которые много работают и держат дом в идеальном порядке. На стене в большой комнате — красный ковёр от пола до потолка, на окнах — тюль с вышивкой белого цвета, горка с хрусталём, на кухне — занавеска с ромашками, на кухонном столе клеёнка тоже с ромашками. Хозяйка наверняка специально подбирала и стояла за клеёнкой в очереди. Везде чисто, вылизано, пахнет домашним теплом.

Из кухни, вытирая руки о сатиновый фартук с четырьмя карманами по подолу, вышла женщина. Лет сорока пяти, полноватая, шатенка с короткой стрижкой и цепкими, внимательными глазами. Она улыбнулась Коле так широко и радушно, что стало ясно: он ей нравился. Или, точнее, ей нравилось то, что он значил для Тоси.

— Коля! Проходи, проходи, раздевайся, вешай пальто вот сюда. Я как раз чайник поставила. Ты голодный? В комнату проходите. Садитесь, садитесь, я сейчас.

Она суетилась, поправляла скатерть, пододвигала стулья, и всё это с такой естественной, привычной заботой, что Тося вдруг почувствовала укол чего-то тёплого и горького одновременно, чего-то из своей юности, но расслабляться не стала. Предстояло многое выяснить и не проколоться.

«А то ещё упекут в психушку. Они и так постоянно спрашивают про мою голову. У Тоси явно были какие-то проблемы со здоровьем».

— Тётя Зина, — начал Коля. — Мы хотели…

— Ах, Коля, потом, потом, — перебила тётя Зина, махнув рукой. — Сначала чай, сначала пироги.

Тося заметила, как взгляд тёти Зины на секунду задержался на ней, скользнул по лицу, по рукам, по глазам. Женщина чуть прищурилась, но ничего не сказала, только поправила фартук и ушла на кухню.

— Садись, — Коля пододвинул ей стул. — Я принесу тебе чай. Тебе с мятой или с лимоном? Ты любишь с мятой, когда голова болит.

— С мятой, — автоматически ответила Тося, хотя понятия не имела, любила ли Тося мяту. Тело её, впрочем, было довольно и согласно, и голова не болела ни разу с того момента, как она первый раз открыла глаза на кушетке.

Тося села за стол, оглядываясь. На серванте стоял телефон. Чёрный, дисковый, с тяжёлой трубкой. Такой же стоял когда-то у её бабушки. И на этом телефоне, она знала, нельзя было долго говорить, потому что в семидесятые телефоны были спаренными с другой квартирой, и соседи могли подслушивать.

Она посмотрела на телефон и вдруг, совершенно отчётливо, услышала в голове голос тёти Зины: «Тоська, если кто звонит, не болтай долго, у нас лимит».

Коля принёс заварочный чайник, поставил на стол, потом принёс три блюдца и три чашки, собранные стопочкой, как стояли в кухонном буфете. На донышке чашек с внешней стороны Тося прочитала три буквы «ЛФЗ» — Ленинградский фарфоровый завод.

Коля сбегал ещё раз на кухню за ложками и сахарницей. Тосе стало неудобно, она сидит, а они вокруг неё носятся. Непонятно как-то.

— Ну, рассказывайте, как дела, — тётя Зина вышла из кухни с тарелкой пирогов. Пироги были румяные, пузатые, с блестящей маслянистой корочкой, и от них шёл пар. — Тоська, у тебя голова прошла?

Тося вздрогнула. Опять этот вопрос. Все спрашивают про голову. Степановна, Валечка, Коля, теперь тётя Зина.