Лиза Гамаус – Роддом 19. Назад в СССР (страница 2)
Она двигалась на автопилоте, который включали мышцы. Привела в порядок предродовую, автоматически разложив инструменты так, как это делала бы опытная медсестра её времени. Руки сами знали, что делать: зажимы — слева, корнцанги — справа, стерильные салфетки — стопочкой.
За этим занятием её и застала акушерка Степановна — сухая, с острым взглядом, способным заморозить кипяток.
— Луговая, это что? — она ткнула пальцем в аккуратно расставленные зажимы.
— Инструменты, — тихо ответила Тося. Она вдруг почувствовала себя студенткой на экзамене, хотя ещё полчаса назад сама принимала экзамены.
— Я вижу. Кто тебя учил так класть? Ты у нас санитарка, а не сестра. Не выпендривайся! Иди, полы в коридоре приведи в порядок за ординаторской в конце, там после передачи что-то разлили.
Весь день прошёл в столкновениях. Её «правильные», эффективные действия вызывали подозрение. Её растерянность в простейших бытовых вопросах — где взять тряпку? Чем мыть этот проклятый пол? Почему у ведра нет отжима? — вызывала у коллег искреннее веселье. Одна из медсестер, Валечка, шепнула другой: «Тоська сегодня тормозит, будто первый день на работе».
Она была чужой. Странной. Настоящая Тося, судя по обрывкам воспоминаний, была мечтательной, неуклюжей, влюбленной и боязливой. Новая — собранной, молчаливой, с взглядом, от которого старшая медсестра Ольга Игоревна невольно отвела глаза. С взглядом явно не двадцатилетней девчонки.
Кто такой Сергей Петрович, она так и не выяснила. Его фамилия — Сомов — всплыла в разговоре медсестер, и когда Тося услышала это имя, то в груди что-то ёкнуло.
Смена закончилась. Завтра выходной. Она, одетая в тяжелое, неуклюжее синее пальто с меховым воротником из цигейки, вязаную шапку на подкладке и потрёпанные коричневые сапоги. На левом железная молния еле закрывалась.
Тося вышла на весенние улицы Москвы 1972 года.
Воздух был обжигающе свежим. Снег ещё не сошёл, лежал серыми, грязными холмами по краям дороги, но солнце светило по-весеннему ярко, и от этого света у Тоси на лице заиграла улыбка. Она забыла, каким ярким бывает солнце, когда тебе двадцать. В её шестьдесят восемь оно всегда казалось обыкновенным. На него некогда было обращать внимание.
Прямо перед главным входом роддома она увидела белую статую: сидящая мадонна с открытой грудью в длинных одеждах, босая, с младенцем на руках. В замысле чувствовалась претензия на античность. Облезлая после зимы, с почти чёрным основанием. На голове сидела ворона.
— Соцреализм, — прокомментировала Екатерина Викторовна вслух и тут же оглянулась — не слышал ли кто. Голос прозвучал тонко, по-девчоночьи, и это сбивало с толку больше всего.
Куда идти?
Она понятия не имела.
Роддом находился в Лефортово. У чёрта на рогах. Екатерина Викторовна родилась на Мясницкой, потом жила в разных местах, но всегда в пределах Садового. Лефортово для неё было зоной, куда ездят на экскурсии в «Лефортовский парк», где Пётр I участвовал в «потешных морских боях» на прудах. Она там, кажется, так ни разу и не была.
Где-то вдали слева звенели трамваи. Она пошла на звук. Справа она увидела странный котлован, а на дальнем конце — светлое здание, облицованное плиткой, на котором горела вывеска: «Кинотеатр «СПУТНИК» широкоэкранный». Это была задняя часть здания, с тремя закрытыми высокими дверями, откуда обычно выходила публика после сеанса.
Тося свернула к кинотеатру. Решила, что рядом наверняка есть остановки трамвая. Да и стало любопытно: как выглядел этот кинотеатр «Спутник» в те годы, когда она сама была молодой? Она вдруг с удивлением поняла, что ей, Екатерине Викторовне, безумно хочется вспомнить. Вспомнить себя прежнюю.
На крыльце прохаживались люди в ожидании сеанса, но их было немного. Рабочий день еще не закончился. Тося поднялась по ступенькам, встала за наружными квадратными колоннами.
По обе стороны от главного входа висели два плаката. Один — с Нонной Мордюковой и ее сыном. Фильм «Русское поле».
Тося отлично помнила этот фильм. Про женщин-трактористок. Трактористок, потому что мужиков в послевоенной стране не хватало нигде. Трагичный фильм. В конце у героини погибает сын на службе во время советско-китайского конфликта на границе. Что-то она там говорит в самом конце… чтобы детям не мешали жить…
Как давно она его смотрела! Память продолжала удивлять. В «Русском поле» была хорошая музыка и песня. Кто пел? В голове сразу заиграла мелодия, и вспомнилась не только музыка, но и первая строчка:
… Ненашева. Галина Ненашева. Она была очень популярной и любимой. Певица с короткой стрижкой и тёмными волосами, с не совсем типичным образом для советской эстрады тех лет.
На втором плакате красовались сказочные герои из «Варвары-красы — длинной косы». Чудо-Юдо. Царь Берендей.
Девушка улыбнулась, вздохнула и полезла в Тосину сумочку — потрёпанную, на манер охотничьей, с застёжкой-кнопкой, которая не застёгивалась. Внутри лежала записная книжка в клеёнчатой обложке, пара билетов, куда, она не поняла, дешевая помада в железном футляре и — о, радость! — три рубля мелочью.
Она открыла записную книжку на букву «Т», где был написан телефон, напротив которого стояло имя: «Тётя Зина». Что-то в голове постоянно вертелось вокруг этого имени. Но как позвонить? Как узнать адрес хотя бы? Она чувствовала, что Тося должна была после смены идти именно к этой тёте Зине. Или домой. Но где этот дом?
Она стояла на крыльце кинотеатра, сжимая в руке потрёпанную записную книжку, и чувствовала себя совершенно беспомощной.
— Антонина! — услышала она за спиной мужской голос.
Глава 3. Пироги с капустой
Она вздрогнула. Потом медленно, очень медленно повернула голову.
На неё смотрел молодой парень в расстёгнутом сером пальто, из-под которого виднелась форма — гимнастерка защитного цвета без погон. Курсант? Военнослужащий? Лицо у него было обыкновенное: русая чёлка, падающая на лоб, светлые брови, ясные глаза. Но взгляд был напряжённый, и в нём читалась смесь надежды и тревоги. Он держал в руках букет мимоз — жёлтых, пушистых.
— Тось, я жду тебя целых полчаса. Ты сказала, что в пять, а сейчас половина шестого. Я думал, ты уже ушла. Замёрз, как собака.
Тося открыла рот. И закрыла. Мимозы, форма, этот взгляд, полный надежды… Она лихорадочно перебирала Тосины обрывки воспоминаний. Сергей Петрович? Нет, это не Сергей Петрович. Это кто-то другой. Какое-то имя вертелось на языке, но не выходило.
— Ты чего? — парень шагнул ближе, и Тося инстинктивно отступила на шаг назад. Его лицо вытянулось. — Тося? Ты чего смотришь на меня, будто в первый раз видишь? — он неуверенно усмехнулся. — Я, конечно, понимаю, что мы поссорились, но… мимозы-то я купил. Как ты любишь.
В его голосе прозвучала такая уязвимость, что у Екатерины Викторовны — политолога, доцента, критика системы — что-то кольнуло в груди.
Но вслух она сказала не это. Она вдруг вспомнила, как сама в свои двадцать была точно так же глупа и влюблена, и как мужчины смотрели на неё с такой же надеждой. И как она, бывало, мучила их своим молчанием.
— Прости, — выдавила она чужим голосом. — Голова… болит.
Парень тут же подался вперёд, его лицо изменилось: тревога сменилась испугом.
— Опять? — он сунул мимозы под мышку и протянул руку, чтобы коснуться её лба. — Тося, ты к врачу ходила? Я же тебе говорил: нельзя так работать. Эти смены по двенадцать часов, эти твои роженицы, этот запах хлорки… Ты себя не бережёшь!
Его рука была тёплой. Пахло от него дешёвым одеколоном и свежестью. Екатерина Викторовна, которая уже лет двадцать никому не позволяла трогать себя без спроса, поймала себя на том, что не отстраняется. Тело Тоси явно было довольно прикосновением.
— Я… я просто устала, — сказала она, стараясь говорить мягче. — И правда голова раскалывается. Ты извини, я сегодня не в себе.
— Это заметно, — парень вздохнул, убрал руку и сунул мимозы ей. — Держи. Я провожу тебя. Тётя Зина, наверное, волнуется.
— Да, — быстро сказала она. — К тёте Зине.
Парень посмотрел на неё с недоумением:
— Ну да, к тёте Зине. Ты же у неё живешь. Тося, ты точно в порядке? Может, в поликлинику сходим? Или я тебя на такси довезу?
— Не надо такси, — она взяла его под руку, чувствуя, как Тосино тело расслабляется от этого жеста. — Пройдёмся. Мне воздух нужен. Голова… пройдёт.
Они пошли по весенней, грязноватой Москве. Тося старалась идти ровно, хотя ноги в этих дурацких сапогах то и дело скользили на ледяных лужах. Парень поддерживал её под локоть, и она чувствовала, как он волнуется, и то и дело на неё косится.