Лиза Гамаус – Лучшее плацебо: курорт (страница 2)

— О том, что вы не просто купались, — он прищуривается. — Вы искали что-то. Я не знаю что. Но вы пришли на это озеро не для того, чтобы освежиться. Вы пришли сюда за ответом. Или за человеком. Или за идеей. Я прав?

Я усмехаюсь, накидывая полотенце на плечи. Как он это вычислил? Непростой какой.

— Вы, случайно, не врач? — хочу заставить его соврать.

Он смеётся, запрокидывая голову. И в этот момент я вижу его настоящего — не того профессора с экрана, не того «гения трансплантологии», а человека, который умеет смеяться громко и свободно.

— Я не врач, — говорит он, и в глазах его мелькает озорство. — Я сборщик мебели. Приехал сюда, чтобы отдохнуть от инструкций. А вы, Эмма, вы кто? Тоже что-то собираете?

— Угадали. Я помогаю людям собирать заново себя, — говорю, и в этот момент моя профессиональная правда просачивается сквозь маску. Я вижу, как он замирает на секунду, услышав эту фразу. Но потом он снова улыбается.

— Собирать себя заново, — повторяет он, пробуя фразу на вкус. — Звучит как философия. Или как название дорогого тренинга. Я бы купил.

— Вы бы купили? — раскрываю я глаза от удивления. — Или просто посмеялись бы и пошли дальше, думая, что это всё чушь для слабаков?

Он задумывается и не отвечает сразу. Смотрит на меня так, будто видит что-то, чего не замечал раньше. Мои глаза, мой голос, мою настойчивость. Я бы сказала, что он смотрит нагло, как рабовладелец, который выбирает тело. Привык царствовать.

— Я бы купил, — отвечает и щурится. — Если бы вы убедили меня, что это работает. Но я, знаете ли, человек науки. Верю только в доказательства. В цифры. В факты. В то, что можно пощупать и измерить.

— А душу можно измерить? — спрашиваю я, и в моём голосе появляется вызов.

— Душу — нет, — он качает головой. — Поэтому я в неё не особо верю. Я верю в сердце. Насос. Клапаны. Сосуды. Всё остальное — поэзия.

— Или реальность, которую вы просто не хотите признавать, — парирую я, — Она часто бывает невыгодной.

Он делает шаг ко мне. Всего один. Но этого достаточно, чтобы я почувствовала его флюиды.

— Знаете, Эмма, я приехал сюда, чтобы отдохнуть от людей. От пациентов. От вопросов. Но вы… вы сами очень интересный вопрос, и я хочу узнать на него ответ.

— Какой ответ?

— Кто вы на самом деле. И почему меня так задели ваши слова про «собирание себя заново».

Он замолкает. Я смотрю на его майку с черепом, на его глаза, в которых сейчас нет цинизма — только искреннее, почти детское любопытство. Меняется, как ветер на море.

И я понимаю, что не могу начать разговор о клеточной памяти. Не сейчас. Не после этого «собирания себя заново». Это всё испортит. Это будет похоже на дешёвую ловушку. И он уйдёт.

— Я не скажу вам, кто я, — говорю я мягко. — Но я скажу вам то, что думаю. Мы все состоим из того, что пережили. Из того, что потеряли. Из того, что нам подарили другие. Иногда мы даже не знаем, кто мы, пока не получим шанс начать заново. А потом, когда он приходит, мы боимся его взять. Потому что начинать заново страшно. Потому что это значит — отпустить прошлое. А в прошлом могут быть и победы, а не только то, что мы хотим забыть, — кидаю ему «на подумать».

Он молчит. Кидает камушки в озеро. Здоровый и сильный мужик, поэтому камушки летят чуть ли не на противоположный берег. Я не спешу. Слушаю плеск воды и дыхание ветра.

— И вы, — говорит он наконец, — вы помогаете людям сделать это? Начать заново?

— Да, — говорю я. — Помогаю. Но не всем. Только тем, кто готов честно себе признаться, что они уже не те, кем были раньше. Что они изменились. Что их тело изменилось. Что в их груди бьётся чужое сердце. И что это нормально — бояться этого. Нормально — хотеть стать собой. Настоящим.

Он смотрит на меня так, будто я только что сказала ему что-то, что он давно искал и вдруг услышал, но не понял ещё, как реагировать. Или, может, услышал то, чего боялся услышать.

— Пойдёмте завтракать, — говорит он хрипло. — И я обещаю, что не буду спрашивать вас о вашей работе. Всё, о чём я спрошу, — это почему вы смотрите на озеро так, будто оно живое.

— На озеро? — переспрашиваю я. — Не стоит так быстро отказываться от поэзии, как я посмотрю, Егор.

Я знаю, что мне нужно — заставить его поверить в то, во что он не верит. Знаю, что Виктор Носов ждёт. Знаю, что я должна сделать.

Но сейчас, глядя в его глаза, я понимаю: я не хочу быть «той, кто его убеждает». Я хочу быть «той, кто увидит, как он улыбается без этой своей медицинской маски».

— Завтрак, — говорю я. — Но только если вы пообещаете, что на завтрак мы не будем говорить о медицине.

— Договорились, — он протягивает руку. — О чём угодно. О форелях, о книгах, о том, как правильно жить, чтобы не сойти с ума от одиночества. О чём угодно. Просто поговорим.

Я пожимаю его руку, тёплую и сильную.

Через час. Терраса. Я буду там. И я буду его слушать. Потому что, чтобы убедить, сначала нужно понять.

Иду к своей вилле. И на ходу я уже не прокручиваю в голове нужные аргументы. Я думаю о том, как он смотрел на меня в тот момент, когда я сказала про чужое сердце. Как будто я… задела что-то внутри него.

Может быть, он не такой бесчувственный, как кажется? Может быть, он просто боится в этом признаться? Как и все мы.

- _ * Миронов имеет в виду героиню известного романа французского писателя-классика Гюстава Флобера «Мадам Бовари»

ГЛАВА 2. Форель

Эмма

Завтрак на террасе «Аква» — это отдельный вид искусства. Стеклянный пол, под которым плавает форель, лениво перебирающая плавниками в бирюзовой воде. Столики расставлены так, чтобы никто не видел лица соседей — идеальный баланс между одиночеством и присутствием.

Я сижу напротив Егора. Он заказал омлет из белков, овощной смузи и зеленый чай без сахара. Я — круассан с маслом, кофе с молоком и маленький кусочек шоколадного брауни, который, кажется, издевается над моим соседом по столу своим существованием.

— Вы серьезно? — он смотрит на мой круассан с выражением лица, которое обычно приберегают для патологий на рентгеновских снимках. — Семь утра. Организм только проснулся. Вы заливаете в него рафинированный углевод и животные жиры. Это не завтрак. Это самоубийство с маслом.

Профессор закипает от возмущения.

Я откусываю кусочек. Демонстративно. Медленно. Закрываю глаза от удовольствия.

— Знаете, Егор, — говорю я, прожевав, — вы выглядите так, будто я съела живого котёнка. Успокойтесь. Это просто тесто. С маслом. И счастьем.

— Каждое ваше «наслаждение» — это отложение на сосудах. — Он тычет вилкой в свой омлет. — Холестериновые бляшки, Эмма. Инсульты. Инфаркты. Я видел, к чему приводит этот круассан. Слишком много раз.

— А каждое ваше «правило» — это пропущенная жизнь, — парирую я, отпивая кофе. — Вы не едите круассаны, потому что боитесь умереть. А я ем, потому что не хочу умереть, не попробовав их. Разницу чувствуете?

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то гениальное. Или идиотское. С хирургами никогда не поймешь — возьмёт и оттяпает.

Если уж быть совсем честной, то я не ем круассаны с маслом каждый день на завтрак. Достаточно поставить меня на весы и проверить окружность талии. Я ЗОЖница, но иногда, как сейчас, в особых случаях, я могу позволить себе всё. Я делаю это только для того, чтобы получить удовольствие. А сейчас я делаю это ещё и для того, чтобы пощекотать и позлить Миронова. Чтобы было, о чём поговорить и за что зацепиться.

— Я не боюсь умереть, — говорит он тихо. — Я боюсь ошибиться. Сделать что-то не так. Пропустить симптом. Потерять пациента. Поэтому я контролирую всё. Включая то, что попадает в мой организм.

— И что, помогает? — я наклоняю голову. — Контроль. Помогает вам не бояться?

Он молчит. Смотрит на свою тарелку. И вдруг его взгляд падает на стеклянный пол под нами. На форель. Которая, кажется, застыла на месте.

— Странно, — говорит он, прищуриваясь. — Она не двигается.

Я тоже смотрю вниз. Форель действительно замерла. Не как рыба, которая отдыхает, а как рыба, которая… умерла. Но глаза открыты. Она просто стоит в толще воды, не шевеля плавниками.

— Может, спит? — предполагаю я.

— Рыбы не спят с открытыми глазами, — он уже встает, подходит к краю стеклянного пола, смотрит вниз. — У них нет век. А эта… она в кататонии. Что-то не так с водой.

Он исчезает на несколько минут. Я сижу одна, дожевываю круассан и чувствую, как настроение начинает стремительно падать. Никто не любит, когда во время завтрака в начале дня начинается беготня, тревога и прочий фор мажор. Миронов возвращается, с серьёзным лицом.

— Система фильтрации дала сбой, — говорит он, садясь обратно. — Час назад. Подали воду с неправильной температурой и примесью хлора. Форель начала задыхаться. Пять рыб уже сдохли. У этой — последняя стадия шока. Через полчаса она тоже умрет.

— И что вы собираетесь делать? — я чувствую, как внутри поднимается странное волнение. Ну, не операцию же он будет делать этой несчастной форели.

Он смотрит на меня. Серьёзно. Пристально. Так, будто я не его соседка по отелю на высокогорном курорте, а по меньшей мере анестезиолог.

— Надо идти в технический отсек, — говорит он. — Отель запросил эвакуацию всех рыб, пока не починят систему. Но эта… — он показывает на застывшую форель, — эту уже не перевезти. Она не выдержит стресса.

— Так что вы будете делать? — переспрашиваю я.