Лиза Гамаус – Лучшее плацебо: курорт (страница 1)

Лиза Гамаус

Лучшее плацебо: курорт

Пролог

Кадры из теленовостей.

Студия. Мягкий свет, идеально выверенный грим, модный ведущий с улыбкой, которая стоит ровно столько, сколько стоит час его эфирного времени.

— Сегодня в нашей студии человек — легенда современной медицины. Егор Захарович Миронов! Хирург-трансплантолог, профессор, заведующий отделением.

Ведущий делает паузу, выдерживая драматическую секунду. Ждёт, когда стихнут аплодисменты.

— Второй сегодняшний гость: Виктор Носов! Человек, который живёт с пересаженным сердцем уже пятнадцать лет. Это близко к мировому рекорду, коллеги!

Опять аплодисменты.

—Виктор, вы ведь стали известным художником. Ваши полотна продаются по всему миру, выставки проходят в Европе, Азии, Америке... И я знаю, что многие задаются вопросом: рисовали ли вы до трансплантации?

Виктор Носов — мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках, спокойными глазами. Он улыбается, и в этой улыбке есть что-то загадочное.

— Можно сказать, что до трансплантации я даже не держал кисть в руке, — говорит он, чуть наклонив голову. — Я был далёк от искусства. Строитель. Сварщик. Но после... после операции что-то изменилось. Я не знаю, как это объяснить. Просто однажды я захотел рисовать. И я начал. А дальше — как-то само пошло.

Сложный момент, которого я ждала. Возможно, Виктора поставили в жёсткие рамки. Несомненно. В программе только он и доктор.

Камера даёт крупный план художника.

— Многие говорят о феномене клеточной памяти. Что пересаженное сердце приносит с собой нечто большее, чем просто насос. Как вы к этому относитесь?

Виктор пожимает плечами, его лицо становится серьёзнее. Он бросает взгляд в сторону, туда, где сидит Миронов, но камера не показывает его.

— Я не учёный. Я просто человек, который получил второй шанс.

Такое впечатление, что Виктор хочет ещё что-то сказать, но не решается.

Снова пауза. Ведущий смотрит в камеру с выражением «мы коснулись важного».

Коснулись, но не остановились. Только для посвящённых.

— Егор Захарович, — ведущий поворачивается в сторону, — вы — хирург, стоявший у истоков этой истории. Вы оперировали Виктора. Что вы чувствуете, видя его сегодня?

— Чувствую гордость, — говорит он, и голос его ровен, без лишней пафосности. — Виктор — не просто пациент. Он доказательство того, что трансплантология — это не продление жизни в страданиях. Это возвращение к жизни. Полноценной, активной, настоящей.

— Скажите, Виктор, — продолжает ведущий, не давая паузе затянуться, — ваши картины... они о чём? О чём человек с чужим сердцем хочет сказать миру?

Виктор смотрит прямо в камеру. Теперь он серьёзен. Так, как будто говорит не телезрителям, а кому-то одному, кто смотрит на него сейчас из-за экрана.

— О том, что внутри каждого из нас есть что-то, что не поддаётся анатомии. Я не знаю, чьё сердце бьётся в моей груди. Но я знаю, что оно научило меня видеть цвет. И это единственное, что имеет значение.

Я выключаю телевизор.

Холодный пульт в руке. В моём номере отеля «Альтор» наступает абсолютная тишина. Такая абсолютная, что слышно, как озеро дышит за окном.

Они не показали меня в этом репортаже. Конечно, не показали.

Снимали два дня назад.

Егор Захарович Миронов празднует юбилей. Его жизнь — триумф, операция за операцией, пациенты, которые живут десятилетиями. Он теперь национальное достояние.

А я — я владелица сети реабилитационных центров. Мои пациенты — это люди, которым он пересадил сердца, почки, печень. Он дал им вторую жизнь. А я помогаю им научиться с этим жить. Я — та, кто «довинчивает» то, что не закручено как следует. Кто возвращает пациентам желание просыпаться по утрам.

Мы — две стороны одной медали. Но он этого никогда не признает. Для него я — «та, кто успокаивает богатых клиентов». «Плацебо в дорогих халатах». Он даже не знает, что я когда-то работала в реанимации. Что я сбежала не потому, что была слаба, а потому, что поняла: я могу спасать людей иначе. В другом месте. Другим способом.

Я подхожу к окну. Озеро внизу кажется бездонным. Где-то на противоположном берегу, в своей вилле, сидит он. Егор Миронов.

Я порядком потрудилась, чтобы оказаться здесь в одно время с ним. Его администратор — подруга моей ассистентки. Это было несложно, но требовало терпения. Я хочу поговорить с ним. Не как с «профессором Мироновым», а как с Егором. Наедине. Без камер, без пациентов, без журналистов.

У меня есть предложение, от которого он не сможет отказаться. Но сначала я должна заставить его слушать.

Виктор Носов — мой пациент. Тот самый, с пересаженным сердцем, который стал художником. Он доверил мне свою судьбу. Брошенный женой после успешной операции, с крохотной инвалидной пенсией и отчаянием в глазах. Это я купила ему кисточки и краски. Его не надо было учить рисовать — он сам всё знал и умел. Я просто попросила его слушать свой новый внутренний голос и не сомневаться. А дальше… дальше он полетел вверх. Сначала несколько скромных продаж, потом участие в выставке, потом посыпались заказы.

Он не просто мой пациент, он, как и многие, стал моим другом.

Сейчас он согласился помочь мне — если я встречусь с Егором и докажу ему, что его правда — это только половина правды.

Если получится.

ГЛАВА 1. Вспоминая Флобера

Эмма

Если бы дрон, который здесь запрещён, вздрагивая винтами, оторвался от берега и завис над зеркалом воды, то поразили бы не горы, а отражение. Но дрона нет, потому что правила есть правила, а в этом отеле правила — это святое.

Озеро Альтор лежит в чаше из гранита и вековых буков, как жидкий нефрит, и в нём, вверх ногами, живёт целый мир: идеальный лес, опрокинутые пики Кавказа и ни единого облака, чтобы нарушить симметрию.

В общем, открыточный вид для тех, кто готов заплатить пол лимона за ночь, чтобы смотреть на воду и не видеть никого, кроме себя. Идеальный побег от людей. Особенно от тех, кто знает тебя в лицо.

Раннее пастельное утро.

Я в слитном белом купальнике стою у кромки воды, любуюсь панорамой озера и чувствую себя героиней рекламы дорогого шампуня. Осталось только, чтобы ветер игриво растрепал мои волосы, и можно запускать в эфир. Делаю шаг. Холодная вода обжигает.

— Вы простудите лёгкие! — слышу мужской голос и вздрагиваю. Тут же никого не было секунду назад! Как он вообще здесь оказался? Телепортировался? Или прятался в кустах? Учитывая цену за номер, в кустах тут могут оказаться только горные козлы.

Я оборачиваюсь. Он стоит на пирсе в десяти шагах. Планшет в руке — наверное, чтобы выглядеть занятым и деловым, хотя в семь утра в отеле, где нет Wi-Fi нормальной скорости, это просто дорогой поднос для завтрака.

На его майке — череп, перевитый розами. Серьёзно? Череп и розы? Это вообще какой мем? «Я опасный, но чувствительный»? Или «посмотрите, я читал Ницше в старших классах»?

Волосы тёмные, идеальная свежая стрижка, глаза внимательные — такие бывают у людей, которые привыкли видеть вас насквозь.

— В такой воде купаются только идиоты или те, кто никогда не видел рентгеновских снимков больных бронхов, — добавляет он, не двигаясь с места.

Идиоты? То есть я или идиотка или та, которая не видела каких-то там снимков?

Я медленно выхожу из воды, чтобы он не подумал, что я подчиняюсь. Беру полотенце, не торопясь, вытираюсь — каждое движение демонстративное спокойствие.

— Скажите, там, в вашем планшете, есть инструкция, как не лезть к незнакомым женщинам в семь утра с непрошеными диагнозами? — киваю я на планшет.

Это Миронов. Собственной персоной. Я строила планы нашей первой встречи, придумывала предлог, готовилась, а не надо. Теперь уже ничего этого не надо.

Ну и хам!

Он не смущается. Наоборот, чуть склоняет голову, как будто оценивает экспонат. Пусть смотрит. У меня с телом всё в порядке, и его мнение в данном вопросе последнее.

— Мне кажется, у вас просто нет других собеседников, и вы решили терроризировать одиноких купальщиц. Верно?

— Егор, — называет он своё имя, видимо, окончательно решив познакомиться. Мог бы назвать вымышленное имя, как все тут делают, но он не прячется.

— Эмма, — я тоже называю своё настоящее имя. Не хочу оставаться в долгу.

— Вы вторая Эмма, которая мне встречалась по жизни. Первой была Эмма Бовари. Читал в юности.*

— Это что, обвинение? Вы так это произнесли, как будто не стоит быть Эммой.

— Но вы же не Бовари?

— Мы не открываем своих фамилий в этом заведении.

— Да, лучше жить по правилам, — он хихикает, убирает планшет под мышку и скрещивает руки на груди. — Но, судя по тому, как вы выходили из воды, правила — не ваш конёк.

— Это вы сейчас о чём?