Лиз Томфорд – Неуловимая подача (страница 5)

Даже наблюдая за ним в течение последних пяти лет, я все еще не могу привыкнуть видеть его таким. В детстве у нас никогда не было модных или дорогих вещей. Работая тренером в колледже, он зарабатывал немного, и ему было всего двадцать пять, когда родилась я. Так что, можно сказать, во многом мы выросли вместе.

Чаще всего он кормил меня макаронами с сыром из коробки, потому что не был большим знатоком кухни. Вот почему, когда я подросла, то сама занялась этим делом, научилась готовить и полюбила выпечку. Я загоралась всякий раз, когда впечатляла его новым рецептом, и, честно говоря, так было всегда. Он, несомненно, мой самый большой поклонник.

Но видя его, преуспевающего, занимающегося тем, что он любит сильнее всего, и настолько успешного, что у него уже есть кольцо чемпиона Мировой серии[9], я бесконечно горжусь тем, как хорошо он справляется без меня.

Я хочу, чтобы он так же гордился мной, особенно после всего, чем он пожертвовал ради меня, и я могу это сделать. После того как я стала одним из самых молодых лауреатов премии Джеймса Бирда, меня пригласили на восьмистраничный разворот в журнале «Еда и вино», включая обложку и три совершенно новых рецепта, на создание которых у меня пока так и не нашлось вдохновения. Все это произойдет через два коротких месяца, когда я приеду в Лос-Анджелес для своего следующего проекта.

И абсолютно никакого давления.

Я открываю одну из банок пива, чтобы запить возлагаемые на саму себя заоблачные ожидания, когда на первом этаже вестибюля открывается лифт. Двое мужчин внутри не выходят, поэтому я проскальзываю между ними.

У того, что слева от меня, копна светло-каштановых волос и, похоже, он не в состоянии удержать отвисшую челюсть.

– Привет, – говорит он, и я не понимаю, что в нем такого, но почти уверена, что этот парень один из игроков моего отца. Он довольно высокий, атлетически сложенный и выглядит так, будто только что занимался сексом.

Команда моего отца, как правило, в равной степени интересуется и женщинами, которых они забирают домой с поля, и самой игрой.

– Исайя, ты выходишь или нет? – говорит мужчина справа от меня, и, хотя да, они оба явно хороши собой, этот парень особенно привлекателен.

Он в кепке, надетой задом наперед, очках в темной оправе, а на руках у него малыш в такой же кепочке. Я изо всех сил стараюсь не смотреть слишком пристально, но все равно отмечаю темные волосы и льдисто-голубые глаза, обрамленные очками. На подбородке виднеется щетина, словно крича «мужчина постарше», и это само по себе – моя слабость.

А если добавить к этому симпатичного мальчугана, который сидит у него на руках, то он просто напрашивается на то, чтобы на него пускали слюни.

– Пока, – говорит мужчина слева от меня, выходя из лифта и оставляя меня наедине с двумя симпатичными парнями справа.

– Этаж? – спрашиваю я, делая глоток пива и нажимая на нужную мне кнопку.

Нет ни малейшего шанса, что он меня не услышал, но тем не менее папа малыша не отвечает.

– Может, мне просто угадать? – предлагаю я. – Если хочешь, я могу нажать на все, и мы вместе совершим приятную долгую поездку в лифте.

Он не смеется и даже не улыбается, что, по-моему, является тревожным сигналом.

Его маленький сынишка тянется ко мне. Я никогда не входила в число тех, кто сюсюкается с детьми, но этот – особенно милый. Он счастлив, и после всего, что я пережила утром, малыш, улыбающийся мне так, словно я – чудеснейшее создание на свете, – это, как ни странно, то, что мне нужно. Его щечки такие пухлые, что глаз почти не видно из-за сияющей улыбки, а его отец продолжает меня игнорировать, сам набирая номер своего этажа.

Ну тогда ладно. Это должно быть весело.

Самая долгая в моей жизни поездка в лифте заставила меня прийти к выводу, что великолепный мужчина, с которым я ехала, – тот еще зануда. И добравшись до номера моего отца и постучав, я была безумно рада, что наша короткая встреча закончилась.

– Ты что здесь делаешь? – спрашивает отец, и его лицо озаряется. – Я думал, что больше не увижу тебя в эту поездку.

Я в притворном ликовании поднимаю обе банки пива, одну пустую, другую еще полную.

– Я уволилась с работы!

Он смотрит на меня с беспокойством и открывает шире дверь в свою комнату.

– Почему бы тебе не зайти и не рассказать мне, с чего это ты пьешь в девять утра?

– Мы пьем, – поправляю я.

Он усмехается.

– Похоже, Милли, тебе вторая банка нужнее, чем мне.

Пересекая комнату, я сажусь на диван.

– Что происходит? – спрашивает он.

– Я плохо справляюсь со своей работой. Сейчас я даже не получаю удовольствия от выпечки, потому что у меня это плохо получается. Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорила, что мне не нравится печь?

Он поднимает руки.

– Ты не обязана передо мной оправдываться. Я хочу, чтобы ты была счастлива, и если эта работа не приносит тебе счастья, то я рад, что ты уволилась.

Я знала, что он это скажет. И знаю, что когда я сообщу ему, что мои новые планы на лето состоят в том, чтобы поездить по стране и пожить в своем фургоне, подышать свежим воздухом и взглянуть на вещи по-новому, он ответит, что рад за меня, хотя в его тоне и будет звучать беспокойство. Но меня не смущает его волнение. Чего я боюсь, так это увидеть разочарование.

За те двадцать лет, что он был моим отцом, он ни разу не показал этого, так что я не знаю, почему я постоянно это ищу. Но я готова лезть из кожи вон и торчать до конца своих дней на любой убогой кухне, если бы это гарантировало, что я его не разочарую.

Я достаточно хорошо разбираюсь в себе, чтобы понимать, что у меня есть врожденная потребность быть лучшей в достижении любой цели, к которой я стремлюсь. Прямо сейчас я не лучшая и не хочу никому давать возможность наблюдать за моей неудачей. Особенно ему. Именно ради него я стремлюсь к совершенству в своей карьере, что резко контрастирует с моим необузданным отношением к личной жизни, в которой я ни к чему не привязана и плыву по течению.

– Ты окончательно уволилась? – спрашивает он.

– О боже, нет. Я беру паузу на лето, чтобы вернуться к нормальной жизни. Я вернусь и буду лучше, чем раньше. Мне просто нужно побыть одной, без посторонних глаз, чтобы собраться с мыслями и дать себе небольшую передышку.

В его глазах видно волнение.

– Итак, где ты собираешься провести летний отпуск?

– Еще не знаю. У меня есть два месяца, и моя следующая работа будет в Лос-Анджелесе. Возможно, я не спеша поеду на Западное побережье и по пути осмотрю некоторые достопримечательности. Потренируюсь в своей кухне на колесах.

– Будешь жить в своем фургоне?

– Да, пап, – усмехаюсь я. – Жить в своем фургоне и пытаться понять, почему каждый десерт, который я пытаюсь приготовить с тех пор, как получила эту гребаную награду, оборачивается полной катастрофой.

– Не каждый десерт – катастрофа. Все, что ты готовишь для меня, просто феноменально. Ты к себе слишком строга.

– Обычное печенье и торты – это совсем другое. Мне трудно заниматься творчеством.

– Ну, может быть, проблема в творческом подходе. Возможно, тебе стоит вернуться к основам.

Он не разбирается в кулинарии так, как я, поэтому не понимает, что печенье с шоколадной крошкой пользы не принесет.

– Знаешь, – начинает он. – Ты могла бы приехать на лето ко мне в Чикаго.

– Зачем? Половину времени ты будешь в разъездах по работе, а вернувшись домой, опять-таки станешь пропадать на поле.

– Поехали со мной в турне. Мы не были вместе дольше нескольких дней с тех пор, как тебе исполнилось восемнадцать, и я скучаю по своей девочке.

За семь лет у меня не было ни отпуска, ни выходных, ни хотя бы одного свободного вечера. Я бесконечно работала, убивалась на кухне, и даже сегодня вечером, когда команда моего отца играет в городе, мне не пришло в голову взять выходной и пойти посмотреть.

– Папа…

– Миллер, я ни о чем не прошу. Просто твоему старику хочется хорошо провести время.

– Я только что провела три недели на кухне, полной парней, один из которых практически умолял меня подать жалобу на сексуальное домогательство в отдел кадров. Последнее, чего я хочу, – это провести лето в очередной компании, полной мужчин.

Он наклоняется вперед, положив покрытые татуировками руки на колени, широко раскрыв глаза.

– Не понял?

– Я справилась с этим.

– Каким образом?

– Быстрым ударом коленом по яйцам. – Я делаю небрежный глоток пива. – Именно так, как ты меня учил.

Он с легким смешком качает головой.

– Я никогда тебя этому не учил, маленький ты псих, но хотел бы научить. И теперь я еще больше настаиваю на том, чтобы ты отправилась со мной в турне. Ты же знаешь, мои парни не такие.

– Папа, я собиралась… – Слова замирают у меня на языке, когда я смотрю на него, сидящего напротив на диване. Грустные и умоляющие глаза, даже усталые. – Тебе одиноко в Чикаго?

– Я не собираюсь отвечать на этот вопрос. Конечно, я скучаю по тебе, но хочу, чтобы ты погостила у меня пару месяцев, потому что ты тоже скучаешь по мне. А не потому, что чувствуешь себя обязанной.

Я не чувствую себя обязанной. По крайней мере, не в этом смысле. Но все, что я делаю, так или иначе является попыткой избавиться от чувства вины, которое я испытываю по отношению к нашей ситуации. Чтобы вернуть долг, который он заплатил, отдав всю свою жизнь ради меня, когда ему было всего двадцать пять лет.