Лия Султан – Вторая жена поневоле (страница 3)

Резко торможу от того, что ноги подкашиваются и руки дрожат. Ну конечно, Бекзат не мог оставить все как есть после того, как его ударил кайнага. Он ведь знает, что Алихан уже давно не живет в Шымкенте и не всегда придет на помощь. Значит, Бекзат распускает обо мне грязные слухи. Так противно от всего этого и так страшно, если дети услышат.

Повернувшись, подхожу к машине ближе и заглядываю в открытое окно. Шарип весь собирается, скользит по мне похотливым взглядом, который я ненавижу.

— Оставьте меня в покое! Забудьте сюда дорогу. Никто из вас мне не помог после смерти Мухтара. Никому из вас, слава Аллаху, я ничего не должна. А если подойдете ко мне или к моим детям, клянусь Всевышним, я убью вас.

Выпрямившись и вскинув подбородок, еще сильнее сжимаю ручки пакетов в обеих ладонях и иду дальше.

Аллах, дай мне просто все это пережить. Дай мне сил и терпения выстоять и поднять своих детей.

Мальчики играют вместе с другими детьми на площадке. Увидев меня, они бегут, раскинув руки в разные стороны. Ради них я буду сильной. Несмотря на то что я никогда не любила Мухтара, детей я обожаю. Они — два моих крыла, моя причина жить дальше.

— Анашым, — Омар обнимает за талию и утыкается носом в живот, — ты пришла.

Следом прибегает Арман и тянется, чтобы обнять за шею. Приходится наклониться, чтобы у него получилось.

— А что ты принесла, мамочка?

— Дыню. Продавец на базаре сказал, она сладкая, как мед.

Из сада мы едем еще две остановки, а затем десять минут идем до дома. Летом вся детвора высыпала на улицы, и мальчики, скорее всего, так и останутся играть, пока я буду готовить ужин.

Приближаясь к нашему дому, я замечаю большой белый джип. В нашей округе редко такой встретишь, но похожий, только черный, был у кайнаги.

Уезжая, Алихан дал номер своего мобильного «на всякий случай». Я сохранила его, но звонить не собиралась. Честно сказать, мне жилось куда спокойнее, когда Рамазановы меня не трогали.

Замедляю шаг, и дети вырываются вперед. Из машины выходит мужчина, подходит к задней двери и открывает ее. Через пару секунд передо мной появляется ене - моя свекровь.

Полгода ее не видела. Во время похорон она бросала на меня недовольные взгляды и толком ничего не сказала. Шесть месяцев не видела внуков, а теперь приехала с водителем, который вытаскивает из машины пакеты - много пакетов.

Ене делает несколько шагов вперед и останавливается, когда мои дети к ней подходят. Замечаю, как дрожат ее руки, когда она по очереди касается лиц Армана и Омара.

— Дети, — дрожащим, скрипучим голосом шепчет она. — Алихан был прав. Они так выросли. Один становится сильно похож на Мухтара, второй — на Алихана. Почему я не помню их на похоронах?

Она переводит взгляд на меня, чтобы я ответила ей. По традиции я кланяюсь ей, как свекрови и приглашаю в дом, не подозревая даже, с чем она пришла.

Свекровь демонстративно не пьет чай, который я сделала и налила ей в пиалу. Она считает, что он холодный. Ее сын умер, а претензии ко мне не изменились. Мы сидим за столом перед времянкой. На столе лепешка, печенье и конфеты. Ужин приготовить не успела, поэтому выставила все, что было.

Ене обводит взглядом времянку, смотрит на стол с видимым раздражением, а на меня — с холодом в глазах.

— Условия для детей плохие, — с брезгливостью бросает ене. — Они уже привыкли жить так?

— Привыкли. Когда они пойдут в школу, я сниму квартиру ближе к ней.

На самом деле в последний приезд Алихан сказал, что поможет с жильем, хотя я и говорила, что достаточно уже тех денег, которые он отправляет. Я понимаю, что по их алматинским меркам наша времянка для них неподходящая, но здесь две комнаты, кухня и дворик, отделенный от хозяйского.

— Когда они пойдут в школу, — цокает она. — А ты подумала, как ты соберешь их обоих в школу, где ты будешь их обучать?

— Я разберусь с этим сама.

— Вот видишь, ты всегда огрызалась, — недовольно фыркает она. — У тебя ни образования, ни связей, ни нормальной работы. Что ты сможешь дать моим внукам?

— Ваши внуки вас не интересовали, пока был жив Мухтар, — вспыхиваю я. — Вы не интересовались ими даже после его смерти, а теперь что?

— Теперь я вижу, в какие условия ты их загнала. Бедность! Грязь! — брезгливо выплевывает она и тут же меняется в лице.

— Я зарабатываю честным трудом, я смогу их поднять!

Губы женщины сужаются до бледной, почти прозрачной нитки. Она прикладывает ладонь к груди и выпаливает:

— Отдай их нам! Пусть они поедут со мной в Алматы. Алихан поможет. У них с женой нет детей, и они смогут воспитать сыновей Мухтара. Они дадут им все: лучшие школы, кружки, одежду, игрушки. Они их как своих воспитают.

От такой наглости пелена злости застилает глаза. На одно страшное мгновение мне показалось, что они действительно могут забрать их: у них деньги, связи, возможности. Хорошо, что мальчишки играют на улице и не слышат этот бред — по-другому я не могу назвать слова ене.

Медленно поднимаюсь и нависаю над ней.

— Вы предлагаете мне отдать своих детей кайнаге и его жене? Вы понимаете, что предлагаете? Вы не отнимете у меня моих сыновей. Я не отдам их никому.

— Они — продолжатели рода своего отца, деда и прадеда. Мои единственные внуки, — свекровь теряет терпение и повышает голос. — Я могла по традиции забрать их еще в младенчестве, как старших внуков. Но я тебя пожалела! Как ты этого не понимаешь?

— Не понимаю и понимать не хочу, — останавливаю ее жестом. — Уходите. Уезжайте отсюда. Я никогда не отдам своих детей. Ни вам, ни кайнаге, ни его жене. Пусть рожают своих, а это — мои дети!

Глава 4.

Глава 4.

В последние дни мне кажется, что наступившая в моей жизни черная полоса только чернеет и чернеет. Я не перестаю думать о словах свекрови о том, что детям будет лучше в Алматы, в полной семье кайнаги, где за четыре года так и не родились дети. Свою абысын, то есть жену Алихана, я толком не видела. На похороны Мухтара она приезжала и везде ходила с ене. Знаю только, что тоже алматинка — очень красивая, белолицая, стройная и высокая. Красавица Зарина.

Пока дети бегают с друзьями за калиткой, я сижу во дворе под яблоней и чиню их одежду. Как бы я ни отгоняла дурные мысли, они лезут и лезут в голову, вытесняя все светлое, что было за последние дни: рисунки детей, которые они принесли из сада, наши объятия, каждую ночь, когда, засыпая, они шепчут по очереди: «Анашым, я люблю тебя», или сегодняшнее воскресное утро, когда я напекла им блинчиков и они уплетали их за обе щеки.

И вдруг... шум со стороны калитки. Вбегает Омар — весь бледный, как мел, а глаза круглые, растерянные.

— Анашым, анашым! — кричит он сквозь слезы.

Я мигом поднимаюсь, все бросив, и бегу к нему.

— Что случилось, Омар? Где Арман?

— Арман... Арман... — задыхается. — Бежим, — берет меня за руку и ведет на улицу.

Мы пробегаем мимо трех домов, заворачиваем за угол, и мои глаза раскрываются от ужаса. За детскими спинами я сначала вижу маленькую босую ногу и наконец лицо Армана.

— Арман! — истошно кричу я, увидев лежащего на земле сына в окружении детей из округи. Его маленькую ножку проткнул насквозь кусок арматуры, и вокруг кровь... много крови.

— Анашым... — плачет он и бледнеет на моих глазах.

— Скорую вызовите! — ору я на всю улицу. — Пожалуйста, вызовите скорую!

Я дурниной кричу, прижимая к груди моего мальчика, и шепчу ему, что все будет хорошо, сейчас приедут врачи и помогут ему. Я боюсь поднимать его, чтобы железо не вошло глубже. Он уже не может говорить и как будто засыпает, но я громко прошу его не закрывать глаза, не уходить, бороться...

В этот момент я молюсь не только Аллаху, но и всем богам на земле. Он сейчас такой маленький, такой хрупкий, как в те дни, когда я их обоих держала на руках и убаюкивала.

Со дворов выбегают соседи, кто-то говорит, что скорая уже едет, кто-то ворчит, что рано или поздно на эту арматуру кто-то должен был налететь, кто-то из мужчин спрашивает, как это случилось.

Детские голоса перебивают друг друга, пока один из мальчишек не говорит:

— Заман сказал Арману и Омару, что их мама «жалеп» (каз. — проститутка, распутница), потому что к ней мужчины приезжают.

— ...И Арман с ним подрался, — добавляет другой мальчишка. — Заман толкнул его, и он упал сюда.

— Мама, — зовет меня сын и замолкает, а я еще сильнее прижимаю его к груди и целую в лоб.

Я потеряла счет времени.

Кажется, прошла вечность, а на самом деле всего несколько часов. Я сижу на жестком пластиковом стуле в коридоре больницы, и мои глаза прикованы к одной точке. Где-то там, на другом этаже, лежит мой сын. Мой маленький Арман.

Операция закончилась. Мне сказали, что кусок арматуры извлекли, рану зашили, потерю крови восполнили. Но он еще не очнулся. Он в реанимации, и я не могу к нему зайти. Только сидеть здесь и ждать. Ждать, когда кто-нибудь выйдет и скажет: «Все хорошо. Он пришел в себя».

Я смотрю в одну точку на серой стене с трещинами и облупившейся штукатуркой. Мое тело онемело. Спина затекла, ноги как вата. Я даже не чувствую голода или жажды — только давящую боль внутри, которая разрастается и растекается по венам черными полосами.

Омара забрала к себе Раушан-тате. Когда я садилась в скорую вместе с Арманом, Омар так кричал, так рвался за мной, что у меня сердце разрывалось на куски. Я выскочила на секунду, обняла его мокрое от слез лицо и сказала: