Лия Султан – Чужие грехи (страница 4)

– Я любил и уважал тебя всю жизнь. Не думал, что ты предатель и трус, папа, – не глядя на мою маму, Эмир бросает эти слова так спокойно и холодно, без единого крика. Я застываю в неверии.

– Уходите, – повторят мама. – Не добивайте нас.

– Рауза, – громко говорит отец и останавливает ее рукой, а Эмир разворачивается и идет прочь. Я открываю рот в безмолвном крике, шоке, поднимаюсь на ноги и бегу за ним на крыльцо, оставив родителей в доме. Отец зовет нас, требует, чтобы мы вернулись, но Эмир не слушает его и идет к воротам.

– Эмир, подожди, – касаюсь его руки и меня словно током ударяет.

Он останавливается, разворачивается, молчит.

– Пожалуйста, поговори со мной. Скажи, что это неправда. Мы с тобой не родные… – лицо мокрое от слез, что бегут и бегут по щекам.

– В девяносто пятом году Асанали Алиев женился на Жаннат Жуманкуловой – дочери заместителя министра сельского хозяйства и своего шефа. В конце того же года родился я, через полтора года – мой брат Керим. В девяносто девятом отца перевели в новую столицу, но мама отказалась уезжать из Алматы. Он жил в Астане один, к нам приезжал пару раз в месяц, потом чаще – на выходные. И мы принимали это как должное.

Губы дрожат и я прикрываю их пальцами. Историю знакомства своих родителей я знаю наизусть, мама столько раз рассказывала ее нам перед сном как сказку. Она – молоденькая девушка из Караганды приехала покорять столицу. Выросла в детдоме, в институте училась бесплатно по квоте. Чудом попала на стажировку в Правительство, через год она познакомилась там с папой.

В голове крутятся шестеренки, собирая по кусочкам сложный пазл. Папа часто летал в командировки, почти каждую неделю бывал в Алматы. Он говорил, нам там делать нечего – все интересное в столице. Нас туда и не тянуло, мы родились и всю жизнь прожили в Астане, только уезжали учиться за границу.

У меня было самое лучшее детство, крепкая семья, заботливые родители. Мы с Сарой – папины дочки. Он обожал нас, он все делал для нас.

– Я не знала, Я правда не знала, – глотая слезы, признаюсь Эмиру, потому что понимаю – я – дочь его отца от токал, то есть младшей жены. Оказывается, я всю жизнь жила во лжи, мы с мамой и сестрой были его второй семьей. А к первой он ездил в другой город. .

На секунду мрачное и строгое выражение его лица меняется, смягчается. Эмир резко берет меня за руку, притягивает к себе, касается волос на затылке и сжав их, целует в макушку. Это наше прощание, хотя мы так и не стали парой.

– Я верю, – отвечает он касается губами лба. – Ты ни в чем не виновата, Адель. Никто из нас.

– Ничего не было. Ничего не было, – повторяю сквозь слезы в оправдание, а он еще сильнее прижимает к себе.

–Не было и не будет.

Губы у него холодные, а я помню их горячими. Обняв Эмира и прикрыв веки, на мгновение уношусь на дикий пляж, где у меня впервые выросли крылья.

Все скажут, что за три дня невозможно влюбиться. А я влюбилась. И время, проведенное вместе с Эмиром, изменило меня. Я не знала, что от любви можно потерять голову. Теперь у меня огромная, черная дыра в душе.

Резко выныриваю из воспоминаний, услышав истошный крик мамы, зовущей на помощь с крыльца.

– Асанали! Асанали! Помогите, помогите! Адель!

Мы с Эмиром отстраняемся друг от друга и летим обратно в дом, где прямо на пороге лежит без сознания наш отец.

Глава 5

Скорая приезжает быстро и фельдшер говорит, что нужна срочная госпитализация. Это инфаркт.

– Я поеду с ним, можно? Я – жена.

Она – его жена. 24 года она так себя называла.

Я быстро смотрю на Эмира. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но это не означает, что он не злится. Я не знаю, что творится в его душе, но я чувствую себя виноватой перед ним, хоть он ни в чем меня не обвинял. Но это он – первый, законный. А мы с сестрой – нет. Мы – дочери лжи, предательства, порока. Мы – вторая семья.

– Куда вы его везете? – спрашивает Эмир, когда фельдшер закрывает дверцы скорой.

– В кардиоцентр.

– Я знаю, где это, – говорю Эмиру, потому что он плохо знает город. Вообще не знает. – У меня машина вон там, – показываю в сторону ворот.

– Тебе нельзя сейчас за руль, – он идет к моей Тойоте, я семеню за ним. – Я поеду, ты подскажешь дорогу.

Я не спорю, потому что вся дрожу. Слезы высохли и лицо будто стянуто маской, глаза припухли, я то и дело шмыгаю.

– Адель, жаным, – за мной бежит наша помощница по хозяйству – Гульзира. – Что делать? А если Сарочка приедет?

– Пожалуйста, останьтесь дома, – прошу ее, собравшись с мыслями. – Саре я позвоню сама.

Гульзира обнимает и целует меня, а я сжав ткань ее футболки, еле сдерживаю слезы. Сев в машину, я сразу же настраиваю навигатор для Эмира. Он плавно разворачивается, как будто всегда водил мою машину, едет до шлагбаума и выезжает за пределы ЖК.

Мы едем молча, только слушаем подсказки виртуальной помощницы. Я вспоминаю, что так и не позвонила сестре, достаю телефон и набираю ее. Она поднимает с третьего гудка и беззаботно говорит:

– Да, дорогая?

– Сара, – голос дрожит, поджимаю губу. – Папу…забрали в больницу.

– Как забрали? – она паникует. – Почему? Что случилось?

Беспокойство нарастает, она такая же папина дочка, как и я. Бросаю взгляд на Эмира, который сосредоточен на дороге, и не смотрит на меня. Я ведь показывала сестре его фотографии. Она знает о нас.

– Я тебе все расскажу. Приезжай в кардиоцентр. Срочно. Я скину адрес.

Закончив говорить с сестрой, я не убираю телефон, а сжав его пальцами смотрю на дорогу и кусаю губы. Я не представляю, что делать дальше, где найти силы все пережить обрушившуюся на нас катастрофу.

– Я тоже должен позвонить брату, – говорит Эмир спокойно. – И маме. Ты же понимаешь, что я должен им сообщить? И они, скорее всего, приедут.

– Понимаю, – поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. – Твой брат знает о нас с Сарой?

Коротко кивнув, Эмир вздыхает и отвечает:

– Он мне про вас рассказал. Я приехал, потому что должен был лично убедиться. И я хотел увидеть тебя. В последний раз.

– Господи, – растираю ладонями лицо и ими же отвожу волосы назад. – Как такое могло случиться? Мы с тобой….

Я не могу продолжить. Слова острым комом застряли в горле. Мы с ним- что? Целовались, обнимались, дурачились на пляже, он катал меня на спине и кружил на руках.

– Мы не виноваты, – секундный взгляд на меня и снова на дорогу. – Мы не знали, кто мы друг другу.

Он так спокоен и серьезен, что мне страшно. Живые эмоции я видела только на Бали и в своем доме, когда он назвал папу трусом и предателем.

Нет, мой отец не такой. Я знаю его другим: любящим, заботливым, веселым. Помню, как в детстве он по очереди подбрасывал нас к облакам и ловил. Как мы ездили на море. Как он учил нас плавать и кататься на велосипеде.

А что помнит Эмир, если мне кажется, что с нами папа проводил много времени? Получается, мы с Сарой обокрали их с братом, отняли любовь и внимание отца?

– Меня мучает один вопрос, – неожиданно говорит Эмир. – Папа хоть раз говорил о своей родне? Он с кем-то вас знакомил?

Родня мамы и папы – запретная тема в нашей семье, которая никогда не поднималась.

Мама никогда не скрывала, что выросла в детском доме. Она знает только, что от нее отказались в роддоме.

Папу я один раз спросила, почему у нас нет бабушки и дедушки, и тогда он показал мне фотографии ажеки и аташки, которых он называл мамой и папой.

По древней казахской традиции “Немере алу” в полгода его, как первого внука, забрали бабушка с дедушкой у настоящих родителей, то есть у родного сына со снохой. Считалось, что у старшего поколения больше опыта в воспитании детей, они могут передать первенцу традиции и обычаи, а также помочь молодым родителям встать на ноги.

Папа рос с бабушкой и дедушкой до 14 лет в поселке, а после их смерти переехал в город к родным родителям. Но жизнь с ними не сложилась. Мама, которую он все эти годы воспринимал, как старшую сестру, хотела с ним сблизиться, но он очень скучал по своей ажеке, которая его воспитала. С отцом контакт был утрачен, как и с младшими братьями и сестрами.

Еще папа задавал себе вопрос: почему его отдали, а других – нет? Он съехал от них в 18, когда поступил в Институт Народного хозяйства.

– Нет, – качаю головой. – Я знаю, что его, как первого внука воспитывали бабушка с дедушкой, но родными родителями отношения не сложились. Папа, – произнесла это и осеклась, – рассказывал, что поругался с родителями и ушел жить в общежитие. Они не общались, насколько я поняла.

– Они общались. И до сих пор общаются, – опроверг отцовские слова и помрачнел. – Ажеке 76. Да, у них не идеальные отношения. Папа так и не простил, что она отдала его бабушке, но она до сих пор приезжает к нам. Папины младшие братья хорошо устроились благодаря ему.

– И ты их всех знаешь?

– Конечно, – кивает.

– Нам он сказал, что ни с кем не общается уже много лет. Попросил больше об этом не спрашивать.

Эмир не отвечает. Но я читаю его мысли, мы делим с ним одну боль на двоих. Я сама понимаю, что отец погряз во лжи, в которую сам и начал верить. Боюсь озвучить свою мысль, потому что никогда не думала о нем плохо.

Эмир, между тем, заезжает на парковку клиники и заглушив мотор, открывает дверь.Мы выходим с ним вместе и молча идем в больницу. Он впереди, я семеню за ним.

Через несколько минут мы пересекаемся с мамой, которая места себе не находит и говорит по телефону с папиным помощником. Дрожащим голосом рассказывает, где мы находимся, что папу готовят к операции и просит выйти на главврача, чтобы все прошло на высшем уровне.