Лия Совушкина – Мама для Солнышка, или Как воспитать дракона (страница 26)

— Милорд никогда никого так не защищал, — сказала Мари, чуть склоняя голову. — И не делал этого так явно.

Я вспыхнула, не решаясь ни спросить, ни признаться в своих чувствах.

— Мари… я не знаю, что он думает… — выдохнула я.

Девушка улыбнулась уголками губ, нежно, без укора:

— Вы знаете, Лили. Просто боитесь в это поверить.

Я сжала пальцы, глядя на свои руки.

— Я боюсь… разрушить то, что мы с таким трудом собрали…

— Вы это не разрушите, — отозвалась Мари, осторожно коснувшись моего плеча. — Потому что вы уже часть этого дома. Хотите вы этого или нет.

Глава 31

Глава 31

Дом, переживший бурю и перемены, теперь жил настороженно. Пустота здесь звенела особенным резонансом — не свободой, а напряжённым ожиданием. За закрытыми дверями дыхание становилось тихим и прерывистым, как у больного на поправке: тревога оставалась тонким подтоном даже в самых обыденных звуках — ветре, ломком скрипе карниза, осторожном стуке посуды в буфете. Пальцы всё ещё помнили шероховатую влагу, впитавшуюся в стены за годы слухов, конфликтов, тайных споров между теми, кто больше не входил в эти комнаты.

Мари, как заклятие, повторяла: пустоты не бывает надолго — дом дышит, и дышит вперёд, впуская новые голоса, новые привычки. Мне хотелось ей верить, но особняк был похож на зверя, притаившегося в траве: живой, тёплый, растерянный и подозрительный. Я ощущала это даже кожей — что стены отслеживают каждый жест, но пока не решаются доверять, будто ждут, что вот‑вот случится непоправимое.

Слуги, которых мы подобрали с такой тщательностью, реально были хороши: тихие, заботливые, сдержанно улыбчивые. Они быстро наладили быт, но каждый день я замечала, что рука у кого‑то дёргается, когда посуда звякает чуть громче, чем нужно, или что кто‑то испуганно переминается в дверях, если с чердака вдруг доносится стук. Эхо здесь хранило слишком много. И я сама ловила себя на мысли: хватит лишь тени в зеркале — и я уже смотрю через плечо, убеждаясь, что одна. Это архиглупости, почти детские, но слишком много лет дом был болен, чтобы теперь поверить в его внезапное выздоровление.

Тонкое утро, серебро на косяках окон, завтрак пах мёдом и карамелью. Я едва переступила порог спальни и сразу приметила Мари. Она стояла у шкафа, сжимая в руках, что-то тканевое, и по её лицу бегали слишком быстрые, беспокойные тени.

— Что случилось? — спросила я, подойдя ближе. В её руках оказалось платье, моё любимое — полотно цвета спелой груши, слишком летнее для этой погоды.

Её губы дрогнули, прежде чем она развернула ткань: по боковому шву, насквозь, шла тонкая аккуратная прорезь. Настолько искусно, что, если не знать — не найдёшь, не заметишь ни глазами, ни пальцами. Она коснулась разреза ногтем, и мне показалось: платье вздрогнуло вместе с ней.

— Если бы вы надели, — голос её едва шевелился, — и потянули руку, или поднимались по лестнице, ткань бы разошлась полностью. Любое неосторожное движение — и вы бы оказались обнажённой. В саду, на крыльце, где угодно.

Я зажала рот ладонью. По телу прошла волна испуганной дрожи, которая заставила передернуть плечами. От осознания возможного происшествия стало дико неуютно и страшно.

— Может быть, это… просто случайность? — попыталась я, цепляясь за абсурдную надежду на неосторожный стежок.

— Нет, — Мари встретила мой взгляд и не отпустила. — Это делал кто‑то, кто умеет прятать работу так, чтобы никто не догадался.

Мой внутренний холод словно порывом ледяного ветра скользнул по позвоночнику. Это не был кто‑то из новых слуг. Почерк привычный — ложь, спрятанная среди обычного быта.

— Мари… — дыхание вышло рвано, — не рассказывайте об этом никому. Особенно Люми и милорду.

— Как скажете. — Кивнула девушка, кусая губу. — Но, Лили… это не первый странный случай…

Я напряглась, до рези в висках.

— Что ещё?

— Один из новых мальчишек вчера заметил: дверь в вашу комнату ночью была приоткрыта. Хотя вы точно уходили и закрывали её… так ведь?

Сцена встала перед глазами отчётливо — уходящий за мной свет, поворот ключа, короткий щелчок в тишине.

— Может, плохо повернула замок, устала… — оправдывалась я.

— Нет, — Мари качнула головой и выдохнула, будто уже жалела о сказанном. — Ключ торчал снаружи, его нашли в замке с самого утра.

Я зацепилась взглядом за пыль на подоле платья. Всё тело стало ледяным, как в первые дни лихорадки. Это не случайность, а предупреждение — тонкое, как порез по шелку.

Дориану я не сказала — пусть дом площадью с целый мир держит на себе только одну тревогу за раз. Ему и так хватало забот: даже сквозь улыбку в вечернем свете было видно, как он вершит ежедневно незаметные войны. Поэтому я взяла Люми за руку и повела на уроки — улыбаясь, словно ничего не произошло. Сегодня малышка была необычайно оживлённой, всё время прижимая к себе Пятнышка.

— Лили, можно сегодня уроки начать позже? — спросила она, когда мы вошли в библиотеку.

— Позже? Ты хочешь прогулять? — я прищурилась.

— Не прогулять… просто… — замявшись, малышка понизила голос. — Папа обещал пораньше освободиться. Я хотела показать ему рисунок.

Я улыбнулась.

— Тогда мы успеем и уроки, и рисунок.

Она фыркнула.

— Вы всегда так говорите.

— Потому что это правда, — я подмигнула.

Люми засмеялась, и на миг тревога ушла.

Уроки прошли спокойно. Малышка старалась, но отвлекалась каждые несколько минут — смотрела на дверь, проверяя, не идёт ли отец. Я делала вид, что не замечаю. Когда мы закончили, она выбежала из библиотеки искать его, а я осталась собирать книги.

И почувствовала — резко и отчётливо — что не одна. Оглянулась, внимательно всматриваясь в тени в углах. Пусто. Но ощущение… оставалось. Я шагнула к дверям — двери вели в длинный коридор. И в этот момент ветер дёрнул шторы, где-то хлопнула дверь — и я услышала быстрые шаги.

Кто-то спешно уходил. Сердце болезненно ударило. Я выглянула — успела увидеть лишь тень за углом.

— Эй! — бездумно выкрикнула я.

Коридор ответил тишиной.

Вечером случилось кое-что ещё. Я спускалась по боковой лестнице, держа поднос — Мари попросила отнести Дориану чай, он задержался в кабинете.

Лестница была пуста, утопала в полумраке: мягкое вечернее золото не доходило до половины пролёта. Шаги мои отдавались глухо — дерево пружинило под ногами, и я, задумавшись о сегодняшних делах, не сразу заметила, как под каблуком что-то предательски скользнуло. Всё произошло слишком быстро: весь мир дёрнулся, искривился на секунду, а рука рефлекторно вцепилась в перила. Тяжёлый поднос ударил о ступеньку, чашка, ускользнувшая из пальцев, разбилась вдребезги. Горячий чай выплеснулся мне на ладонь — кожа вспыхнула от боли.

Сквозь обжигающую боль я заметила на двух ступенях тонкий, едва различимый слой мелкого блестящего песка. Он был рассыпан намеренно — совсем чуть-чуть, но как раз достаточно, чтобы поскользнуться. Такая мелочь в неприметном углу, которую легко не заметить, спеша вниз по делам.

Медленно присела, изучая, подцепила крупинку ногтем: мокрая, острая, будто кварцевый порошок. Настороженность окатила меня ледяной волной: кто-то очень хорошо знал дом, привычки, моменты, когда я одна. Кто-то хотел, чтобы я не добралась до конца лестницы — или добралась не на своих ногах.

Сверху раздался голос, прохрипевший тенью по стенам:

— Лили?

Я обернулась: Дориан стоял на площадке, полускрытый в сумраке, но глаза отражали свет остро и неестественно ярко, едва ли не светились. Он впился взглядом в разбитую на ступени чашку, в струйку чая, в мою вздрогнувшую руку, на которой уже проступали розовые пятна.

Совсем не узнаваемый, совсем другой стал в эту минуту Дориан. Я готова была увидеть в нём любое выражение — страх, тревогу, гнев. Но там горело, как раскалённое железо, только ледяное молчание.

Он поднялся ко мне медленно, но каждый его шаг звучал так, будто половицы прогибались под тяжестью чего-то древнего. Осторожно взял поднос, отставил, потом — мою руку в свои ладони, держа её так, как держат нечто невосполнимое.

— Кто это сделал? — голос был ровный и глубокий, как холод в склепе.

Я с трудом проглотила комок в горле:

— Я… не знаю. Просто… ступени…

Мужчина рассмотрел песок — край рта дёрнулся. Острая, почти звериная ярость пробежала в движениях, но он продолжал говорить ровно.

— Это не из новых, — безапелляционно, и тут же почти невидимый укол в голосе. — Это сделал тот, кто отлично знает дом. Кто видел, когда и где ты спускаешься, какие ступени обходишь…

Я почувствовала, как по спине пробежал мороз: даже дом казался тише в этот момент, словно заслушался опасной истиной. Я открыла рот, собираясь возразить, но он уже негромко, почти шёпотом, перебил меня:

— Нет, Лили. С сегодняшнего дня ты не будешь ходить одна. Ни по дому. Ни по городу. Не пущу никуда.

— Но… — попробовала я вставить, из последних сил придерживаясь хоть какой-то самостоятельности.

Он наклонился ближе, и в его голосе вибрировала такая боль, что мурашки подскочили по рукам.

— Лили, кто‑то пытался тебя ранить. Или убить. Ты понимаешь это?

Эти слова, хлёсткие и твёрдые, резанули сильнее боли в обожжённой руке. Сердце сжалось до острого комка. Он стёр единственным жестом волос с моего лица — осторожно, едва касаясь, будто не верил, что я вот так легко, в любой миг, могла исчезнуть.