Лия Миддлтон – Что случилось прошлой ночью (страница 36)
– Значит, сейчас она может быть где угодно.
– Ну, – отвечает Кейт, – полиция ведет расследование. Мы просматриваем записи с камер видеонаблюдения на заправке, опрашиваем возможных свидетелей…
– Когда это было? – перебивает он.
– Звонок был получен вчера.
– Вчера?! Почему нам не сказали? Мы родители, ваша обязанность – рассказывать нам о таких вещах. Разве не в этом смысл вашей работы?
– Эйден, пожалуйста, успокойся, – просит Хелен. Ее решимость наконец рушится, голос срывается, и слезы текут из глаз.
– Нет, Хелен, я имею полное право злиться! – Эйден сбрасывает ее руку со своего плеча. Хелен вздрагивает, как будто он дал ей пощечину, и опускает голову, уставившись в пол и пытаясь сдержать рыдания.
– Моя дочь пропала, – продолжает Эйден, – и вы не сказали нам, что кто-то думает, будто видел ее? Живой? В машине по дороге на гребаную автомагистраль?
– Эйден, – отвечает Кейт, – у вас есть все причины расстраиваться и злиться. Но таков наш порядок работы. Мы не рассказываем членам семьи о подобных звонках сразу, потому что, к сожалению, при проверке выясняется, что большинство из них – выдумка и ложь. И мы не хотим рассказывать вам о том, что в конечном итоге окажется розыгрышем. Если кому-то действительно по ошибке показалось, что он видел пропавшего человека, это еще ладно, но розыгрыш? Мы бы не хотели, чтобы кто-то из членов семьи прошел через это. Вот почему мы не говорили вам до сих пор.
– Так что же изменилось? – спрашиваю я, поворачиваясь к ней так, что наши колени соприкасаются. – Почему вы рассказываете нам об этом сейчас? Вы выяснили, что это не розыгрыш?
– Сейчас проводится дополнительное расследование, но мы проверили записи камер видеонаблюдения на заправочной станции в то время, которое указала свидетельница, и заметили черную машину с ребенком на заднем сиденье. Конечно, на дорогах полно черных машин с детьми в салоне, но мы отслеживаем владельца машины и используем АРНЗ – автоматическое распознавание номерных знаков, – чтобы отследить, куда машина направилась после выезда на автомагистраль.
В это будет втянут невиновный. Какой-нибудь ни в чем не повинный человек, мужчина или женщина, вероятно, вез ребенка в школу и по пути заехал заправиться, а его выследят и допросят. Я даже не думала… Не знаю, что я думала. Мне просто нужно было что-то сделать.
Эйден трет лоб и хмурится – морщины глубоко прорезали его кожу.
– Позвольте уточнить кое-что, – говорит он. – Кто-то думает, что видел Фрейю, и описал машину, в которой она была. Вы проверяли записи с камер видеонаблюдения и обнаружили машину, соответствующую описанию. Но полицейские и волонтеры по-прежнему остаются здесь? Обыскивают ферму? Зачем? Я не понимаю, почему все люди не брошены на поиски Фрейи там, где ее видели.
Моя голова поворачивается от Эйдена к Кейт.
Да, Кейт – почему? Почему они все еще здесь?
Лицо Кейт по-прежнему спокойно, но когда она начинает говорить, в ее обычно успокаивающем голосе слышится нажим.
– Часть сил была направлена на изучение информации, полученной из звонка. И, конечно, у нас есть люди, которые расследуют другие версии, но это не значит, что поиски на ферме приостановлены. Пока дело не завершено, мы не можем быть уверены, что не упустили никаких улик, а снег начинает таять, что может нам помочь. Каждая секунда на счету…
– Да! – кричит Эйден. – Каждая секунда на счету! А вы тратите драгоценное время на поиски на ферме, когда могли бы искать ее там, где следует. Мы все знаем, что вы ищете в лесу – вы ищете тело. Вы считаете, что она мертва. Но она может быть жива, и вам сообщили, что видели ее живой, так что вам нужно убираться туда и делать свою чертову работу.
Он пронзает взглядом Кейт, кипя от ярости, как разъяренный, загнанный в угол зверь.
– Эйден, – говорит она.
– Простите. – Он прячет лицо в ладонях, и его плечи сотрясаются от тихих, сдавленных рыданий.
Я вытираю глаза и бросаю взгляд на Хелен, которая смотрит на него. Ее губы приоткрыты, лицо мокрое от слез.
Поворачиваюсь спиной к Кейт, лицом к Эйдену и кладу руку ему на плечо. Оглядываюсь на Хелен и вижу, как ее взгляд прикован к моей руке – глаза превращаются в сталь. Но мне все равно. Мы – родители Фрейи. Мы были ее семьей, а не Хелен. Никто больше не был частью нашей семьи. Только мы трое.
Эйден поднимает лицо от ладоней, его челюсти сжаты, на лице застыла гримаса боли, подавленного крика.
Я встаю со стула и наклоняюсь так, чтобы мы оказались лицом к лицу. Эйден ищет в моих глазах утешения, как мы оба делали столько лет: искали поддержки друг у друга, когда все разваливалось на части.
– Нет ничего страшного в том, что ты плачешь, Эйден, – шепчу я. – Я знаю, ты злишься. У тебя есть на то все причины. Но полиция выполняет свою работу. А мы просто должны надеяться, понимаешь?
– Я хочу, чтобы она вернулась, – говорит он срывающимся голосом и безотрывно смотрит в мои глаза.
– Знаю. Я тоже. Больше всего на свете.
Я протягиваю руки и обнимаю его. Глаза Хелен расширяются от шока, но она тут же опускает взгляд, избегая этого зрелища.
Эйден крепко обнимает меня в ответ, и когда его пальцы впиваются в мою спину, я прижимаю его ближе к себе. Мы цепляемся друг за друга: два человека в попытке не утонуть.
Мне бы хотелось облегчить его боль, но я – та, кто ее причинил. И все, что я делала, было напрасно. Поиск на ферме не остановили. Это лишь заставило его распространиться по округе, как яд. И это заставило Эйдена – моего Эйдена, того, кого я любила, – страдать еще больше. Он сломлен.
Я бы сделала все, чтобы облегчить для Эйдена боль потери дочери, хотя бы на короткое время. Но эта боль никогда не утихнет. Фрейя навсегда останется его потерянной маленькой девочкой. Если только ее не найдут.
А если ее найдут… Я тоже буду мертва для него.
23
С порывом зимнего ветра на дом обрушиваются суматоха и шум. У меня не получается разглядеть через маленькое круглое окошко, что происходит на улице, но на подъездную дорожку въехала какая-то машина, и полиция приподнимает флуоресцентную ленту, чтобы открыть ей путь. Толпа журналистов устремляется к автомобилю, который медленно продвигается вперед, но их оттесняет опускающаяся лента – черта, которую они не могут пересечь.
Эйден?
Я прищуриваюсь и вижу вспышку серебра. Не Эйден…
Руперт.
Его машина подползает к дому и занимает парковочное место Эйдена. Внутри меня все переворачивается. Всего несколько дней назад я наблюдала из этого окна, как приехал Эйден. Я подбежала к двери, переполненная беспредельной радостью, и выкрикнула ее имя.
Меня охватывает внезапный приступ головокружения, и я шатаюсь. Пытаюсь опереться на стекло, чтобы не упасть. Очертания моей руки все еще видны, когда я отталкиваюсь от окна и выпрямляюсь. Отпечаток сохраняется всего несколько мгновений, затем начинает исчезать. Зимой Фрейе нравилось рисовать на запотевших окнах машины. Человечки-палочки, смайлики. Сердца.
В окне появляется лицо Руперта, который ловит мой взгляд, затем с тревогой оглядывается через плечо, отвлеченный криками журналистов.
Спрятавшись за дверью, я открываю ее так, чтобы репортеры меня не увидели. Их голоса звучат тише, чем я ожидала, но можно различить, как они кричат мое имя – и имя Фрейи.
– Привет, – говорит Руперт взволнованно. Его волосы торчат во все стороны, уши горят красным.
– Привет.
Мы оба не знаем, что сказать – каким должен быть вступительный гамбит в этой партии. Руперт подходит ко мне, протягивая руки. Я позволяю обнять себя, пытаясь избавиться от внутреннего сопротивления, из-за которого голова сама собой втягивается в плечи. Обвиваю руки вокруг талии Руперта, но мои объятия слабые. Он прижимает меня крепче.
– Знаю, ты сказала, что хочешь побыть одна, – шепчет он, и его горячее дыхание касается моего лица, – но я беспокоился о тебе. Мне ненавистна мысль о том, что ты остаешься здесь наедине со всем, что происходит.
Киваю, и мои волосы шумно шуршат по его куртке. Я ощетиниваюсь, от раздражения кожу покалывает. Вот почему я не хотела, чтобы Руперт был здесь. Я не могу честно рассказать ему ни о чем – ни о своих мигренях, ни о своих таблетках. Ни о своей лжи. Ни о чем.
А я не хочу больше лгать.
Руперт отступает, выпуская меня из объятий, но продолжая держать за руку. Другой рукой он сжимает рюкзак – вместо того, чтобы носить его на спине, Руперт тайком прижимает его к ноге, почти спрятав за коленом.
– Ты планируешь остаться здесь? – Я пытаюсь, чтобы это прозвучало как вопрос, а не обвинение, но слова резко обрушиваются на Руперта, их края зазубрены.
– Только если ты этого хочешь, – отвечает он. Теперь его очередь стараться, чтобы голос звучал ровно, но в нем слышится какая-то печаль, а лицо становится мрачным.
– Конечно, – выдавливаю я слабую улыбку.
Я же не хотела лгать.
– Налить тебе чего-нибудь выпить? – спрашиваю я, поворачиваясь в сторону кухни.
– Куда мне это положить? – Руперт поднимает свой рюкзак, и его взгляд скользит вверх по лестнице.
– Потом покажу.
Я ухожу и скриплю зубами от звука, с которым Руперт ставит рюкзак на пол, и от глухого стука его шагов, когда он послушно трусит за мной.