Лия Миддлтон – Что случилось прошлой ночью (страница 20)
Трясу головой. Это невозможно. Должно быть, из-за угла обзора и ночной темноты кажется, будто деревья подбираются к реке.
Поднимаюсь с дивана, беру одеяло и подушку с кресла и устраиваюсь прямо перед камином. Заставляю себя закрыть глаза и пытаюсь выровнять дыхание, медленно считаю до пяти и обратно. Но сон не идет, несмотря на все мои попытки, тело борется с желанием отдохнуть.
Я не усну сегодня. Без моей дочери. И без таблетки.
Смотрю, как мерцает и танцует пламя, и время словно растягивается во тьме: секунды превращаются в минуты, минуты – в часы, пока я отсчитываю мгновения до утра. В самые трудные периоды жизни я напоминала себе, что дни – это относительно короткие промежутки времени, в которых всего лишь двадцать четыре часа. Одна тысяча четыреста сорок минут. Не более двенадцати часов дневного света. Некоторые дни бесцельно проходят мимо и даже ничем не запоминаются. Мы ложимся спать, а когда просыпаемся, предыдущего дня словно и не было – он просто исчез в небытие.
Это потерянные дни.
Но бывают дни, подобные этому. Дни, когда ваш мир сотрясается от сейсмического сдвига. Обломки вашей жизни отдаляются друг от друга, и вы стараетесь не упасть в трещины между ними.
Жизнь безвозвратно изменилась.
У меня и раньше случались подобные дни. Рождение ребенка, смерть одного из родителей, предательство супруга, какие-то происшествия по неосторожности. После того как подземные толчки прекратились и земля осела, вам удается убедить себя, что такого больше никогда не повторится. Что ваша жизнь больше никогда так кардинально не изменится.
И все же со мной это снова случилось. И каждый новый день будет таким. Без Фрейи моя жизнь никогда не вернется в нормальное русло. После того, что я натворила.
13
Я падаю.
Кувыркаюсь в воздухе, снова и снова, ожидая удара о землю. Вскрикиваю, увидев, что крыша фермерского дома несется на меня, и закрываю лицо руками. Крыша уже совсем рядом, и я кричу. Звук разносится далеко по небу, мои легкие наполняются, как воздушные шарики, которые вот-вот лопнут. Я готовлюсь к удару, но, врезавшись в крышу, продолжаю падать. Мое тело провалилось сквозь черепицу, но нет ни жгучей боли, ни сломанных костей. Дом рушится, вокруг меня мелькают вспышки черного и красного, нарисованные по трафарету лица расплываются, и стена леса поднимается мне навстречу. Я кувыркаюсь между деревьями, ветви царапают лицо и тело. Дверь бункера открывается, его зияющая пасть готова поглотить меня, и я сворачиваюсь в клубок, приготовившись шлепнуться на бетонный пол.
Распахиваю глаза и вижу над собой балки, крест-накрест поддерживающие потолок маленькой комнаты.
Это был сон. Всего лишь сон. Все в порядке.
Фрейя.
Ее больше нет. Горе и ярость расцветают в моей груди, и хочется кричать. Я просто хочу, чтобы она вернулась.
Резко выпрямляюсь и, прищурившись, выглядываю на улицу через балконные двери. Еще темно – должно быть, время раннее. Огонь потух за ночь, но окна запотели там, где холодный воздух улицы встретился с теплом дома. Но даже сквозь туманную пелену мой взгляд прикован к деревьям. Их ветви тянутся ко мне, они медленно окружают дом.
Я замираю, когда мои мысли резко обрывает стук в стекло.
Что это было?
Я заставляю себя выглянуть наружу.
Не хочу смотреть туда, не хочу видеть лес, не хочу…
Кто-то стоит за окном. Силуэт размыт, но я безошибочно узнаю форму ее лица, легкий наклон головы, когда она подходит еще ближе. Ее дыхание обдает волнами стекло. Я вижу зелень ее глаз.
Я натягиваю одеяло на голову, ощущая под плотным материалом собственное быстрое и горячее дыхание.
– Мамочка, – шепчет ее голос мне на ухо.
Я рыдаю, зажав рот руками, и рывком сажусь.
Комната пуста. Ее здесь нет. Но она пытается мне что-то сказать.
– Что такое? Что случилось?
Я подпрыгиваю при звуке голоса Руперта, влетевшего в маленькую комнату. После ночи, проведенной на диване, его одежда помялась. Я забыла, что он здесь. Даже когда Руперт опускается на пол рядом со мной, неловко поджав ноги, он кажется нереальным, как будто я воображаю его присутствие. Еще один призрак.
– Просто дурной сон… – шепчу я.
– Ты выспалась? – спрашивает он, целуя меня в лоб.
– Не совсем, – отвечаю я. Сон приходил ко мне волнами: ненадолго накрывал меня и снова утекал с бесконечным отливом. – Пойду приму душ.
– Приготовить тебе что-нибудь поесть?
Мне невыносима мысль о еде, но поесть придется. Ради будущего малыша – я не могу потерять и его тоже.
– Только тосты, пожалуйста, – прошу я.
Я поднимаюсь в ванную комнату, но избегаю смотреть в зеркало. Не могу себя видеть. Глядя вместо этого в раковину, чищу зубы, все сильнее и сильнее надавливая щеткой на десны, и наблюдаю, как вода, закручиваясь, стекает в сливное отверстие. Она окрашена кровью.
С наступлением дня ферма кишит людьми. Территория оцеплена лентой, обозначающей место преступления. Лента ярко светится, ее флуоресцентный синий цвет бросается в глаза на фоне девственно-белой заснеженной земли и тускло-серого неба.
– Уверена, что не хочешь, чтобы я остался? – спрашивает Руперт, заправляя прядь волос мне за ухо. – Возможно, тебе не помешает кто-то рядом… Мне невыносима мысль о том, что ты останешься одна и будешь сходить с ума от беспокойства.
– Думаю, я хотела бы побыть одна, – рассеянно отвечаю я, глядя на вид, который открывается из входной двери: мой дом наводнен незнакомцами. Незнакомцами, которые ищут Фрейю. – Прости… – Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть Руперту в глаза. – Я плохо спала. Попробую еще поспать, если смогу.
– Все в порядке. Не извиняйся. Я буду на ферме – если тебе понадоблюсь, просто позвони.
– Обязательно.
Руперт наклоняется и целует меня, но я почти сразу отстраняюсь.
– Созвонимся позже. – Я выхожу вслед за Рупертом через парадную дверь, но не провожаю его взглядом, пока он садится в машину и уезжает.
Эйден и Хелен здесь.
Он расхаживает слева от подъездной дорожки, а она прислонилась к кирпичному фасаду и не спускает с него глаз, пока он ходит туда-сюда перед ее носом. Повсюду полиция – некоторые в форме, некоторые в гражданской одежде, но все разговаривают вполголоса. Они устремляют на меня взгляды, затем отводят их, когда я прохожу мимо.
Я отворачиваюсь от Эйдена и Хелен и шагаю на звук знакомого голоса. Дженнинг стоит сбоку от дома, там, где река делает самый крутой поворот, прежде чем направиться обратно через открытую территорию к лесу. Я осторожно подхожу к детективу. Под ногами хрустит толстый слой снега, неглубокое и быстрое дыхание облачками вырывается в холодный воздух.
Эйден и Хелен подходят к нам и останавливаются рядом со мной. Эйден стоит так близко, что я могу до него дотронуться. Прижимаю руку к телу.
– Наоми. – Он кивает мне.
– Эйден, – киваю я в ответ.
Так официально – как будто незнакомцы.
– Привет, Наоми, – шепчет Хелен. Ее обычно золотистое лицо порозовело от холода.
– Вы что-нибудь нашли? – спрашивает Эйден у Дженнинга, прежде чем я успеваю ответить Хелен. Он выглядит именно так, как, наверное, выгляжу я: как будто прошлой ночью не спал ни минуты, а вместо этого лежал без сна, уставившись в потолок и думая о Фрейе. Но его терзали мысли о потерянной маленькой девочке, которую у него отняли, и теперь он весь дрожит от острого желания услышать хоть какие-то новости.
– Как вы знаете, мы обыскали дом, – отвечает Дженнинг, указывая на копошащихся вокруг полицейских. – Мы начали поиски с собаками и сегодня собираемся продолжить их в лесу.
Мы вразнобой киваем, как те игрушечные псы, которых вы привыкли видеть за задним стеклом автомобилей. Вяло, не в силах контролировать это движение, вызванное тем, что под ногами все качается.
– Вы видели вчерашнее обращение старшего инспектора в новостях? – интересуется Дженнинг.
Эйден и Хелен тут же кивают, но я стушевалась, и Дженнинг обращает на это внимание.
– Вчера вечером она выступила с призывом по всем основным новостным каналам. Там показали фотографию Фрейи и подробно рассказали об ее исчезновении. Надеюсь, в результате мы получим какую-нибудь полезную информацию.
– Мы можем помочь с поисками? – спрашивает Эйден.
– В подобных ситуациях всегда лучше позволить полиции выполнить работу по первоначальному поиску – чтобы не затоптать улики и все такое. – Дженнинг улыбается нам, как взрослый улыбнулся бы ребенку, который наивно попросил сделать что-то, явно запрещенное.