Лия Криз – Янтарное сердце (страница 3)

Полина обернулась. В дверях стояла Лиза. В том же простом чёрном платье, с подносом, на котором дымились две чашки кофе.

— Я подумала, вы захотите кофе. Галина Степановна обычно приносит, но сегодня она с утра какая-то... не знаю. Сама не своя.

— Спасибо.

Лиза поставила поднос на подоконник. Подошла к одной из витрин и долго смотрела на маленькую янтарную лягушку, вырезанную так искусно, что казалось, она вот-вот прыгнет.

— Аркадий научил меня их различать, — сказала она. — Сначала мне казалось, что это просто жёлтые камешки. А он рассказывал про каждый. Где нашли, кто вырезал, какая у него история. Часами мог рассказывать. — Она слабо улыбнулась. — Его дети считают, что я вышла за него из-за денег. А я вышла, потому что он был первым человеком, который со мной разговаривал. По-настоящему разговаривал. Понимаете?

Полина не знала, что ответить. Она смотрела на эту бледную девушку с усталыми глазами и пыталась понять, говорит ли та правду. С камнями было проще. Камень не умеет притворяться.

— Я понимаю, — сказала она наконец.

Лиза кивнула и ушла, оставив за собой лёгкий запах лаванды.

Полина работала весь день.

Она начала с дальнего конца галереи, методично, витрина за витриной. Каждый предмет — в руки, на весы, под лупу. Цвет, прозрачность, включения. Ультрафиолетовая лампа: настоящий балтийский янтарь в её свете светится голубоватым, иногда зеленоватым, а подделки — пластик, стекло, искусственные смолы — ведут себя иначе. Потом микроскоп. Потом записи в толстый блокнот, аккуратным дедовским почерком, которому он научил её в детстве.

К трём часам дня она описала сто двенадцать предметов. Все были настоящими. Аркадий Штерн знал толк в янтаре.

В четыре пришёл Зарецкий.

— Ну что, Полина Львовна? Готовы к главному?

Он подошёл к стене в самом конце галереи и отодвинул небольшую картину — морской пейзаж с маяком. За ней оказалась дверца сейфа. Зарецкий набрал код, прикрывая клавиатуру ладонью, повернул ручку.

Внутри, на чёрном бархате, в небольшом футляре из красного дерева, лежало «Янтарное сердце».

Полина видела его на фотографиях сотни раз. Но фотографии врали. Вживую брошь была гораздо красивее. Вишнёвый янтарь светился так глубоко и ярко, будто внутри горел крошечный огонь. Золотая оправа, тонкая, кружевная, усыпанная мелкими бриллиантами, обнимала камень, как ладони обнимают пламя свечи. А в самом центре, в самом сердце сердца, парил комар. Тонкие лапки, прозрачные крылья, изогнутое тельце.

— Боже, — прошептала Полина.

— Да, — сказал Зарецкий с гордостью, будто это была его брошь. — Мне оставить вас одну?

— Если можно.

— Конечно. Я буду в кабинете. Позовите, когда закончите.

Он вышел. Полина надела белые хлопковые перчатки, осторожно взяла футляр и перенесла его к столу у окна, где разложила своё оборудование.

Сначала она просто смотрела. Долго, внимательно. Так учил дед: прежде чем спрашивать камень, надо с ним познакомиться.

Оправа была подлинной. Это она поняла сразу. Петербургское золото пятьдесят шестой пробы, клеймо мастера, едва различимое под лупой, — инициалы и маленький двуглавый орёл. Бриллианты старой огранки, «роза», какой их гранили больше ста лет назад. Крошечные потёртости на золоте там, где брошь касалась ткани платья. Всё было правильно.

Потом она включила ультрафиолетовую лампу.

И что-то внутри неё тихо сжалось.

Янтарь светился. Но не так. Не тем мягким голубовато-молочным сиянием, которое она видела сегодня у ста двенадцати предметов подряд. Свечение было ровнее, плотнее, с каким-то едва заметным меловым оттенком. Если бы она не провела весь день с настоящим балтийским янтарём, она бы, наверное, не заметила. Разница была крошечной. Но она была.

— Нет, — сказала Полина вслух. — Нет, не может быть.

Она выключила лампу. Положила брошь под микроскоп. Настроила резкость.

Пузырьки. В настоящем янтаре пузырьки воздуха бывают неправильной формы, вытянутые, сплюснутые, как застывшие капли. Здесь они были слишком круглыми. Слишком аккуратными. Как бывает в смоле, которую разогревали и прессовали.

И комар.

Полина долго смотрела на него. На его крылья, на тельце, на тонкие изогнутые лапки. И вдруг увидела то, отчего у неё похолодели пальцы.

На лапках комара были белые полоски. Тонкие, чёткие, как кольца.

Она знала этого комара. Каждый, кто занимался янтарём с включениями, знал. Азиатский тигровый комар. Чёрный, с белыми полосками на лапках и спинке. Вид, который пришёл в Европу из Юго-Восточной Азии всего несколько десятилетий назад. Его можно встретить летом в Сочи или в Италии.

Но его никак не могло быть в балтийском янтаре. Балтийскому янтарю сорок миллионов лет. А этот комар, скорее всего, жужжал над чьей-то верандой лет пятнадцать назад.

Полина откинулась на спинку стула. Сердце колотилось так громко, что ей казалось, его слышно во всей галерее.

Это была подделка. Великолепная, мастерская, очень дорогая подделка. Кто-то взял настоящую старинную оправу, вынул из неё подлинный камень и вставил на его место искусную копию: молодую смолу, спрессованную и окрашенную в вишнёвый цвет, с современным комаром внутри. Сделал это так тонко, что обмануть можно было почти любого.

Почти.

Но этот человек не знал, что за полоски на лапках бывают у комаров.

Зарецкий выслушал её молча.

Он сидел за своим огромным столом, сцепив пальцы в замок, и лицо у него было неподвижным. Только когда Полина дошла до комара, он медленно снял очки и потёр переносицу.

— Вы уверены? — спросил он наконец. Голос у него стал глуше.

— Абсолютно. Я могу показать вам под микроскопом. И ультрафиолет. И пузырьки. Это не балтийский янтарь, Ростислав Олегович. Это копия. Оригинал подменили.

— Когда?

— Не знаю. Может быть, год назад. Может быть, десять. По самой подделке этого не скажешь. — Она помолчала. — Аркадий Германович мог знать?

Зарецкий покачал головой.

— Если бы он знал, он бы перевернул весь дом. Эта брошь была для него... как ребёнок. — Он надел очки. Посмотрел на Полину долгим внимательным взглядом. — Кто ещё об этом знает?

— Никто. Только вы.

— Хорошо. — Он кивнул. — Очень хорошо. Полина Львовна, я вас очень прошу: никому ни слова. Ни наследникам, ни прислуге, никому. Вы видели, что творится за столом. Если сейчас выяснится, что главное сокровище коллекции украдено, они перегрызут друг другу горло. Начнутся обвинения, скандалы, полиция... А до оглашения завещания осталось пять дней. Давайте дождёмся его. А я пока свяжусь со службой безопасности, с моими людьми в Калининграде. Тихо, аккуратно. Договорились?

Полина колебалась. Ей это не нравилось. Подмена такой вещи — это преступление, и о преступлении надо сообщать. Но Зарецкий был адвокатом семьи, он официально её нанял, и последнее слово было за ним.

— Договорились, — сказала она неохотно. — Но я продолжу оценку остальной коллекции. Если это не единственная подмена, я должна знать.

— Конечно. — Зарецкий улыбнулся своей мягкой улыбкой. — Вы удивительный специалист, Полина Львовна. Аркадий Германович был бы счастлив, что именно вы взялись за его коллекцию.

Когда Полина вышла из кабинета, в конце коридора мелькнуло тёмно-синее платье. Галина Степановна. Экономка быстро свернула за угол, на лестницу, и её шаги затихли внизу.

Полина остановилась. Стояла ли она у двери? Слышала ли?

Она не знала. Но весь вечер, за ужином, ловила на себе пристальный взгляд экономки. Взгляд, в котором было что-то, похожее на страх.

Ночью Полина не могла уснуть.

Она лежала под тяжёлым балдахином и смотрела в темноту. За окном шумело море, ветер гудел в трубах, где-то скрипела ставня. Старый дом жил своей ночной жизнью: вздыхал, потрескивал, шептал.

В голове крутились одни и те же мысли. Подделка. Тигровый комар. Подлинная оправа, которую кто-то держал в руках, раскрывал крошечными щипчиками, вынимал камень. Кто? Человек, у которого был доступ к сейфу. Человек, который знал код. Человек, который точно знал, кому заказать такую тонкую копию.

В начале первого она сдалась. Встала, накинула кардиган и подошла к окну.

Ночь была ясной и холодной. Луна, почти полная, висела над морем, и по воде тянулась от неё серебряная дорожка. Сад внизу казался вырезанным из чёрной бумаги: голые липы, кусты, дорожки.

И оранжерея.

В оранжерее горел свет.

Не электрический. Слабый, прыгающий огонёк фонарика. Он двигался за стеклом, медленно, от одного края к другому. Останавливался. Снова двигался. Будто кто-то что-то искал среди растений. Или срезал.

Полина замерла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Огонёк погас.

Через минуту дверь оранжереи открылась, и оттуда вышла тёмная фигура. В длинном плаще или пальто, с капюшоном. Невозможно было понять, мужчина это или женщина. Фигура постояла, оглядываясь. Потом быстро пошла по дорожке. Не к дому. В сторону обрыва, туда, где начиналась длинная деревянная лестница к морю.