Лия Джей – Секретный ингредиент Маргариты (страница 62)
Сползаю с кровати, протирая пол любимым платьем. Нет-нет! Пожалуйста, только не то, о чем я думаю!
Открываю чат потока, и на меня сыплется гора сообщений с моим именем:
Вдох. Воздух застревает в легких. Я не могу выдохнуть. К горлу подкатывает комок. Дрожащими пальцами я пролистываю переписку вверх и наконец нахожу то, что так боялась увидеть. Пересланный пост из подслушки универа. Жирным шрифтом красуется заголовок «Грязные делишки старосты филологов». На видео стройная девушка в розовом костюме танцует у пилона. До боли знакомый зал «Абсента». Яркие софиты. Неон пронизывает клубы дыма, но они не скрывают моего лица, когда с него падает маска.
Миллион молний разом прошивают меня насквозь. Роняю телефон. Падаю на пол навзничь. Комок в горле разбивается на сотни соленых капель, и они градом сыплются у меня из глаз.
Это конец.
Конец моей репутации. Конец счастливой жизни, которая последнее время и так полна проблем.
И я знаю, из-за кого. Воронцов. Во всем виноват он. Только у него было это видео, и только он мог его слить.
Пять дней я упорно делаю вид, что окружающий мир для меня не существует.
Не отвечаю на оскорбления, сыплющиеся в личку. Слова поддержки тоже пропускаю мимо ушей. Половину из них пишут лицемеры, половину — наивные дуры, которые понятия не имеют, каково это — знать, что весь вуз считает тебя проституткой. Интересно, эта новость уже дошла до деканата? Уверена, кто-нибудь из преподавателей да подписан на подслушку. Меня отчислят? Придется как-то признаться отцу…
От одной мысли об этом, мое сердце проваливается в пятки, пробивает пол, опускается в ад, оттуда уносится в бездну космоса и по новой мчится вниз.
Если отец узнает, скандала будет не избежать. Мне придется вернуться в свой маленький городишко, устроиться на «нормальную» работу и похоронить все заветные мечты о красивой жизни.
Нет, лучше уж быть стриптизершей, но остаться в Москве.
Из дома за последние дни я выходила только на работу и в ближайшую «Пятерочку», чтобы пополнить запасы кукурузных хлопьев и мороженого. По вечерам стабильно плакала над сопливыми романами про подростков, где один неизлечимо болен, а другой готов свое сердце отдать, лишь бы спасти любимого. Избитый, ничем не примечательный сюжет, но сейчас мне нужны именно такие книги. Чтобы был повод выпустить эмоции и притвориться, что рыдаю я вовсе не от отчаяния и не из жалости к себе.
Я потеряна, напугана и обижена. Но больше всего — разочарована.
Я ведь знала, что ранит больнее всего тот, кто стоит вблизи, но все равно подпустила Воронцова. И поплатилась за это.
Паша отправил мне с десяток сообщений о том, что видео опубликовал не он. И вообще, Воронцов понятия не имеет, как оно оказалось в сети. Ложь в сахарном сиропе. Какой бы сладкой она не казалась, глотать я ее не собираюсь.
Прочитав все сообщения и не ответив и словом, я заблокировала Пашу во всех социальных сетях. Пусть идет к своей гадюке Дианке. Каждой твари по паре.
Но Воронцова, видимо, такой расклад не устроил. За эти пять дней он звонил мне раз пятьсот, даже приезжал домой с огромным букетом Эсперанс. Я выглянула в окно и показала фак. Дверь не открыла.
А теперь смотрю на его фотку с Дианкой у нее в истории и с ненавистью сжимаю в руке ложку. Закидываю в рот пару кукурузных колечек с молоком, слышу хруст и представляю, что это ломаются Пашкины кости. Так уж он мило улыбается позади Дианки! В одной руке пакет с фаст-фудом, в другой — подставка с двумя стаканчиками кофе. На фоне набережная и розовый закат. Облачка такие умиротворенно-нежные, что аж блевать хочется.
Мне бы и Дианку заблокировать, перестать смотреть ее истории, забыть Пашку и начать жизнь с чистого листа. Но я не могу отпустить Воронцова, хоть и знаю, что надо.
Ненавижу его.
Но люблю так же сильно.
Порой я сама себя не понимаю. Как я могу испытывать к одному человеку такие противоречивые чувства? Как я могу надеяться, что все наладится, если сижу на самом дне бездны с перебитыми крыльями? Зная, что перебил мне их он.
Мне так хочется взлететь, но для этого нужны новые крылья. И отчего-то кажется, что подарить их мне может только он — Воронцов.
Какая глупость! Святые шпильки, я сошла с ума!
Звонит телефон. Воздух разрезает «Императрица» Ирины Аллегровой, и на экране высвечивается смешная фотка Королевой. Под глазами у нее голубые патчи. Между носом и губами, сложенными трубочкой, Вика сжимает ашку. В руке — бокал шампанского, которое она через секунду разольет себе на пижаму, и после этого я еще долго буду над ней смеяться. Эта фотка с нашей первой совместной ночевки всегда поднимает мне настроение, но сейчас я лишь закатываю глаза и сбрасываю вызов. Я уже сказала ей все в сообщениях: ни в какой бар я не пойду. У меня слишком много домашки и слишком мало сил.
Отодвигаю на край стола тарелку с хлопьями и принимаюсь за конспекты. Табло в нижнем углу ноутбука показывает, что я только на пятидесятой странице из четырехсот с лишним. И черт же меня дернул взять дополнительное задание по лингвострановедению! Сдала бы одну презентацию, как все, и не мучилась бы теперь. Но Кристен-Принстон слезно попросила нашу группу поучаствовать в конференции, которую она организует на следующей недели, и я не смогла отказать.
Темой своего доклада выбрала влияние творчества Байрона на Пушкина. Думала, ограничусь сравнением пары их произведений, но заботливая Кристен скинула мне огроменную книгу Жирмунского с подробным анализом чуть ли не каждой строчки «восточных» поэм. Так называют произведения Байрона об экзотических восточных странах. Главный герой там, как правило, загадочный романтик с темным прошлым и восхитительными черными кудрями. В «Корсаре», например, одной из этих поэм, герой очаровывает туземку, она признается ему в любви, но получает отказ. В пламенном монологе красавчик говорит ей, что на родине его ждет другая девушка. Смело, с учетом того, что он сидит в плену, а туземка — единственный человек, который может помочь ему выбраться. У бедняжки наверняка сердце кровью обливается.
Но лучше услышать правду, чем страдать от крошечного осколка надежды, прячущегося где-то в груди и не дающего нормально дышать.
Как жаль, что не все способны быть такими же смелыми, как герои Байрона, да, Воронцов?
Хлопок. Я вздрагиваю. Это дверь закрылась от сквозняка. Поднявшись из-за стола, я открываю ее и подставляю тапку. Только вернувшись к рабочему месту, вспоминаю, что живу одна, а значит никто не будет ругать меня за закрытую дверь, как это делал отец. Никто не будет кривить рот в противной ухмылке, когда я скажу, что не получила грамоту первой активистки класса, потому что поучаствовала только в пяти конкурсах из шести. Никто не отчитает меня за то, что я не взвалила на свои плечи все проекты, которые мне предлагали преподаватели в вузе. И даже если я не напишу статью для конференции Кристины Николаевны, никто не лишит меня интернета за «недостаточное рвение» к учебе.
Я давно живу отдельно. С чего мне бояться отца и соблюдать правила, которые он годами вбивал мне в голову?
Буквально. Он давал мне подзатыльники дневником, если видел ошибку в моей тетради. Одну дурацкую пропущенную запятую или «о» с кривым хвостиком, которую учительница приняла за «а». Я до жути боялась показывать ему четверки за домашнюю работу, ведь у меня была «уйма времени», чтобы проверить все свои «каракули» и исправить те места, где я «отключила мозг». Если отец все же находил четверку, я лишалась сладкого на несколько дней.
Но однажды в восьмом классе мне влепили три за диктант. После уроков я позвонила маме, чтобы она рассказала отцу. Я боялась представить, что будет, если он узнает оценку при мне, открыв электронный дневник. Полдня я слонялась по городу. В квартиру зашла на подкосившихся от страха ногах. После недолгого разговора отец затащил меня за волосы в ванну и облил ледяной водой. Я ударилась коленкой о бортик, но ревела не от боли, а от обиды. «Я столько в тебя вкладываю! Хилый тройбан — все, на что ты способна?» — орал отец мне в самое ухо.
Мама кинулась меня спасать. Она попыталась оттащить отца назад, но с ее хрупким телосложением сделать это было сложно. Кажется, отец заехал ей локтем по лицу, на секунду отвлекся на ее всхлип, и мне удалось ударить его ногой в живот.
— Дрянь бессовестная! Как ты смеешь⁈ — зарычал он, попытавшись опять на меня наброситься.
Маме удалось схватить его за руки и не дать ко мне приблизиться.
— Милый, дорогой, успокойся, — лепетала она. — Исправит она эту тройку. Я поговорю с учителем, если что. Даст ей дополнительное задание.
— Пусть учится сразу все делать на отлично! Исправить каждый дурак сможет. Убери от меня руки!
— Только не трогай Марго, — взмолилась мать, — пожалуйста, Сереженька.
— Я сам разберусь, что мне делать со своим ребенком!