Лисавета Челищева – Рваный ритм (страница 1)

Лисавета Челищева

Рваный ритм

Глава 1

Раньше я думала, что дом — это место силы. Приходить домой было лучшим, что могло случиться за день.

Звуки маминого смеха на кухне, папины дурацкие шутки, запах чего-то вкусного... Это было моим личным раем все детство. Никогда в жизни не думала, что однажды я буду затыкать уши подушкой, потому что за стеной ор и грохот бьющейся посуды станут моей реальностью.

Я вжимаю подушку в уши сильнее, когда очередная тарелка — кажется, из того самого сервиза, что покупали к маминому сорокалетию бабушка с дедушкой — разлетается вдребезги о стену.

Я плачу. Каждый раз плачу, сколько бы это ни повторялось.

И дело даже не в том, что мне страшно.

Дело в том, что это всё из-за меня. Вся эта хрень — моя вина.

Два года назад всё было по-другому. Два года назад я не ненавидела собственный дом.

Шаги в коридоре. Тяжелые, пьяные, мамины.

Я быстро вытираю лицо, шмыгаю носом и часто-часто моргаю, чтобы хоть немного снять красноту.

Дверь открывается, и она вваливается внутрь, цепляясь за косяк. Я вскакиваю с кровати и подхватываю маму под руки. Моя комната — единственное место, которое они ещё не разнесли. Я не хочу, чтобы оно разделило судьбу кухни. Поэтому я держу здесь всё: свои тарелки, свои любимые чашки, свои книги. Всё, что можно разбить, я прячу в ящиках комода. Потому что на кухне ничего целого не остаётся.

— Мам, держись, — тяну я её, пытаясь удержать этот пьяный кулёк.

Она хватает меня за волосы, чтобы не упасть, и я закусываю губу, чтобы не заорать. Она не специально. Просто не контролирует себя.

— Алина, — мычит она, едва ворочая языком. — У нас выпивка закончилась.

Сердце падает в пятки. А я-то, дура, надеялась, что она просто пришла обнять меня.

— Хорошо, мам, — шепчу я, усаживая её на край кровати. — Просто посиди тут.

— Сгоняй в круглосуточный, — она пытается улыбнуться, но выходит криво и страшно. — Купи нам с отцом.

Я поправляю спортивные штаны и убираю волосы с её лица. Ненавижу этот город. Ненавижу эти чёртовы круглосуточные магазины на каждом углу. Ненавижу, что купить бутылку можно в любое время дня и ночи, если доплатить сверху. Мои родители это обожают.

— Мам, мне не пропадут, — напоминаю я тихо. — Уже за полночь.

— Продадут! — рявкает отец из коридора, и я подпрыгиваю на месте.

Он стоит в дверях, набычившись, и смотрит так, что хочется провалиться сквозь пол.

— А если нет, пап? — мямлю я, нервно теребя край футболки.

— Иди к Михалычу, — цедит он сквозь зубы. — Он продаст. Ему плевать.

Я смотрю то на него, то на маму.

— Я не знаю, где живёт этот Михалыч, — почти шепчу я.

Папа со всей дури бьет кулаком по дверному косяку. Я вздрагиваю так, что, кажется, зубы лязгают.

Он не монстр. Я это знаю. Когда он трезвый, это совсем другой человек. Но когда он пьяный — он превращается в монстра.

— На Проспекте Ветеранов, за мясным магазином, — цедит он. — Ты знаешь. Иди.

Я сижу, вжав голову в плечи, и молюсь, чтобы он просто отстал.

— Или мне прийти с ремнем? — голос отца звучит так, что в горле пересыхает, а тело подчиняется раньше, чем мозг успевает осознать приказ.

Я срываюсь с места, не глядя на него. Потому что знаю: если он встанет сам — будет хуже. Я не хочу проверять, что значит «хуже» сегодня. Но это же только когда он пьёт. Только когда он пьяный. Трезвый он бы никогда...

Натягиваю толстовку, зашнуровываю кеды. Отец суёт мне хрустящую тысячную купюру в карман куртки.

— Будь осторожна, доча, — доносится мамин голос из моей комнаты, когда я выхожу в коридор.

Проверяю телефон. 22:38.

Спускаюсь по лестнице, перешагиваю через осколки на кухне. Потом уберу. Когда вернусь.

Беру ключи от маминой старой «Лады» — убитой, дребезжащей, но любимой. Выскальзываю на улицу.

Сажусь за руль. Глубокий вдох. Выдох. Ритуал перед каждой поездкой. Я ненавижу водить. У меня от этого почти сердечный приступ каждый раз. Но пассажирское сиденье — хуже. С пассажирским сиденьем у меня связаны другие воспоминания.

Я прикрываю глаза, мысленно переносясь в болезненные воспоминания.

— Алинка, хочешь мороженого? — он поворачивает ко мне голову. Правая рука лениво лежит на руле.

Я улыбаюсь ему в ответ. Он знает, как я люблю это дурацкое клубничное мороженое.

— Глупый вопрос, — качаю головой и улыбаюсь ещё шире.

Он сдвигает затемненные очки на нос и смотрит на меня поверх них. У него такие тёплые карие глаза.

— Ты сумасшедшая.

— Только не говори, что ты это только что понял.

Трясу головой, прогоняя видение. Щипаю себя за руку, возвращаясь в реальность.

Паркуюсь у торгового центра. Днём здесь жизнь кипит — люди ходят, улыбаются, таскают пакеты из «Ленты». Но ночью всё вымирает. Только редкие фонари горят тусклым светом, и вокруг слишком темно для моего спокойствия.

Я никогда не любила темноту.

Вылезаю из машины, обхватываю себя руками. Иду медленно — я всегда хожу медленно, с детства.

Позади слышен смех. Громкий, пьяный, компанейский. У меня сердце уходит в пятки. Когда магазины закрываются, здесь начинается молодежный движ. Бары, клубы, всё такое.

Из-за моей черепашьей скорости группа быстро меня нагоняет. Сердце почти успокаивается, когда они проходят мимо, даже не взглянув на меня. Спасибо и на этом.

Их всего пятеро. Две девчонки, три парня. Идут себе, ржут. Я смотрю им вслед. Они явно друзья. Или просто очень хорошо нажрались, чтобы стать ими на эту ночь. Но мне нравится думать, что они друзья. Что они знают друг друга с детства, ходили в один садик, потом в школу, а теперь, когда им уже за двадцать, встретились, чтобы вспомнить былое.

Я улыбаюсь, но стало как-то грустно. Потому что у меня друзей нет. Вообще. Мои друзья — это подушка, одеяло, любовные романы, которые я перечитывала по десять раз, и дядя Петя из букинистического кафе на Садовой. Ему под семьдесят, он глуховат на одно ухо, и это идеальный вариант, потому что он не слышит половины моей болтовни. Но он добрый. Он всегда был добрым ко мне. Даже когда родители ещё не пили.

Конечно, я хочу нормальных друзей. Живых. Которые будут со мной тусоваться и переписываться в мессенджерах.

Я пыталась. Но в школе — не вписалась. Во взрослой жизни — тем более.

Я не знаю, где моё место. Такое чувство, что я стою на пороге, вот-вот сделаю шаг, и меня кто-то дёргает назад.

Наверное, дело во мне. Я слишком много болтаю. Это с детства. Когда нервничаю — вообще молчать не могу.

Но дядя Петя не жалуется. Он просто подставляет мне своё глухое ухо, и я тарахчу весь вечер рядом с ним за чашкой чая.

Грохот банки об асфальт выбивает меня из мыслей. Та же компания стоит над чем-то впереди. Один выливает остатки пива на это «что-то». Другой пинает. У меня сердце сжимается. Я не вижу, что там, но это явно что-то живое. Или кто-то.

Они заканчивают так же быстро, как начали, и уходят, гогоча, как ни в чём не бывало.

Я ускоряю шаг. Подхожу ближе к тому месту — и зажимаю рот рукой.

На обочине сидит старый бомж. Собирает свои пожитки, которые разлетелись по асфальту. Заметив меня, он вжимается спиной в стену, в глазах — животный страх.

— Доченька, — трясутся его губы, — я ничего... я не хочу проблем...

— Да что Вы! — говорю я как можно мягче. — Я Вам ничего плохого не сделаю!

Но он всё равно боится. У меня сердце разрывается.