Лисавета Челищева – Наследница смерти (страница 13)
У самых дверей я заметила Анателя. Он стоял неподвижно, точно безмолвный призрак, безучастно глядя по сторонам, в то время как его пес ощетинился, скаля клыки. Позвать на помощь юноша не мог: связывал физический недуг, а на язык жестов никто бы не стал смотреть. В его глазах плескалось отчаяние: этот человек был для меня сейчас последней надеждой, но он ничем не мог мне помочь.
Один из стражников грубо перехватил мои руки за спиной, заламывая запястья. Второй защелкнул на моих руках тяжелые железные браслеты.
— Именем Совета Восьми Графств, вы арестованы за измену и убийство, — глухо произнес гвардеец.
— Пустите! Это не я! — я попыталась вырваться, но железо лишь больнее врезалось в кожу.
Леди Камелия проводила меня холодным взглядом.
— В подземелье её. Пусть дожидается суда Князя.
Князь.
Жестокое прозрение настигло меня мгновенно.
Я повернула голову, выискивая среди толпы одну-единственную фигуру.
Морвин стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку. Чёрная повязка скрывала глаза, но линия его рта была абсолютно прямой и спокойной. Ни тени удивления. Ни намека на гнев из-за смерти верного вассала. Он знал. Он знал всё с самого начала. Вигорн явно перешел ему дорогу в каких-то делах, и Морвин решил избавиться от помехи. Разумеется, чужими руками. Разве стал бы он сам пачкать пальцы и хладнокровно сыпать яд в чужой бокал? Куда проще приказать своим марионеткам.
Гвардейцы поволокли меня к выходу. Я больше не кричала и не вырывалась. Мой взгляд был прикован к черному силуэту у дверей, пока толпа окончательно не скрыла его из виду.
Глава 9: Глоток Забвения
Они бросили меня в каземат на нижнем ярусе дворца. Факел в коридоре чадил, отбрасывая на стены мрачные тени, и когда стражник захлопнул за мной решётку, эхо от лязга металла ещё долго гуляло по подземелью, затихая где-то в глубине тёмных переходов.
Я села на охапку соломы, служившей здесь единственным сухим местом, обхватила колени руками и уставилась в стену напротив. Спать не хотелось. Мысли метались от вопроса к вопросу, натыкаясь друг на друга и рассыпаясь в бесполезную труху без ответа.
Вигорн был мёртв. Это случилось так быстро, что я до сих пор не могла осознать этого — ещё час назад он сидел рядом со мной за столом, живой, тёплый, пахнущий вином и дорогим табаком, рассказывал мне сплетни о придворных дамах, а теперь Теперь его нет.
Кто его убил? И зачем? Времени у меня было много, я перебирала в памяти минуты ужина — вот он смеётся, вот наклоняется ко мне, вот его отзывают посланники Ониксмира. Он не выглядел встревоженным, он вообще редко выглядел встревоженным, этот пожилой коллекционер красивых безделушек. Разве что сегодня, когда говорил о Князе Морвине, в его глазах мелькало что-то похожее на испуг.
И всё же он не заслужил такой смерти. Никто не заслуживает — корчиться в судорогах, захлёбываясь собственной пеной. Я вспомнила его последние слова, обращённые ко мне: «Беги из Аддермура». Он пытался предупредить меня даже на пороге смерти, и от этого воспоминания мне стало невыносимо жутко.
Я закрыла глаза и позволила памяти увести меня прочь из этой темницы — в Петербург, в мою уютную каморку под крышей, где по утрам замерзала вода в кувшине для умывания, но быстро оттаивала, стоило солнечным лучам проскользнуть сквозь оконце. Визгливый тёткин голос до сих пор звучал у меня в ушах, стоило лишь подумать о ней: «Бездельница! Опять простыни плохо отглажены! Думаешь, если твои родители сгинули, так я тебя из милости кормить стану?» Я стояла перед ней, стиснув зубы, и представляла лёд между нами. Гладкий, блестящий, поющий под полозьями коньков. Там, на замёрзшем пруду в парке, я была свободна. Там не существовало ни придирчивой тётки, ни унижений, ни усталости — только морозный воздух, обжигающий щёки, и моё тело, лёгкое и послушное, выписывающее на льду плавные круги. Я скользила по льду, и даже Клин — добрый, верный Клин с его дурацкими рыбалками и поцелуями — не мог догнать меня в эти минуты.
Но это было только воспоминанием. А у них есть одна неприятная особенность — в них нельзя пребывать вечно.
Я подняла голову. В стене под самым потолком темнело крохотное окошко, забранное ржавой решёткой, — узкий прямоугольник ночного неба. Встав на цыпочки, я подобралась к нему и подставила лицо под струйку воздуха, просачивающуюся снаружи. Воздух был свежим, прохладным. Я закрыла глаза и улыбнулась. У себя дома, в Петербурге, я так же вставала у чердачного окна, когда первый мороз сковывал лужи, и вдыхала этот особенный, хрустящий запах приближающейся зимы. Скоро лёд затвердеет. Скоро можно будет кататься.
Внезапно что-то влажное и холодное коснулось моей щеки. Я распахнула глаза — в окошко, словно что-то живое, вползало белесое щупальце тумана. Оно двигалось лениво, но целеустремлённо ко мне, будто знало, где я стою. Я дёрнулась, хотела отшатнуться, но было поздно: тонкая струйка скользнула мне в ноздри, и я непроизвольно вдохнула её.
Ничего не произошло. Просто воздух, просто сырость. Я потёрла нос и уже собиралась отойти от окна, когда заметила нечто странное: я не могла вспомнить. О чём я думала ровно минуту назад? Только что передо мной было чье-то лицо в воспоминаниях — его улыбка, его пальцы на моём запястье, — а теперь на месте этого воспоминания зияла пустота. Я напрягла память. Пыталась ухватиться за ускользающий образ, но он таял, растворялся, как сахар в горячем чае. Что-то о пруде? О каких-то коньках? О человеке, который..
Пусто.
Я отпрянула от окна. На душе стало неспокойно. Туман. Это всё был туман! Он забрал мои воспоминания, как забирает голоса, шаги, целые улицы в этом темном городе.
Я схватила пук соломы и торопливо заткнула им щели в окошке, вдавливая траву в каменные пазы до тех пор, пока ни единой белой нити не просочилось внутрь. Руки подрагивали, но не от холода, хотя холод здесь стоял промозглый, поднимающийся от каменного пола и пробирающий до костей. Зубы уже выбивали частую дробь, и я крепче обхватила себя за плечи.
В углу что-то зашуршало. Крыса — крупная, лоснящаяся, с розовым длинным хвостом — высунула морду из щели между камнями и уставилась прямо на меня бусинками глаз. Я встретила её взгляд спокойно. Крыс я не боялась. В особняке тёти их водилось куда больше, и некоторые, обнаглев, забирались ко мне в каморку греться. Мы неплохо ладили. Эта, здешняя, пошевелила усами, не обнаружила ничего съестного и скрылась обратно.
Я снова осталась одна в тишине. Но тишина эта казалась обманчивой. Мне чудилось, что из темноты коридора за мной следят — не мигая, не дыша, внимательным и терпеливым взглядом. Я обернулась несколько раз, всматриваясь в маслянистый мрак за прутьями решётки. Никого. Только тени играют в свете умирающего факела. Но ощущение чужого присутствия никак не уходило.
Чтобы хоть немного согреться, я принялась приседать. Раз, два, три — и сама собой, помимо воли, на ум пришла старая детская считалочка. Та самая, которую мы выкрикивали во дворе гимназии, прыгая через скакалку. Я зашептала её в такт движениям, сбиваясь, забывая слова и снова вспоминая, и на какую-то секунду мне стало почти весело.
Я запнулась. Откуда эта считалочка? Чьё это — гимназия, скакалка, двор?
Картинка, ещё минуту назад стоявшая перед глазами, теперь превратилась в мутное пятно. Я помнила слова, помнила ритм, но не могла вспомнить лиц, которые произносили их вместе со мной. Почему так?
Усталость подкосила меня. Я перестала приседать, собираясь уже лечь на солому и попытаться заснуть, когда снаружи, в коридоре, послышался шорох. Не крысиный. Точно человеческий.
Я резко обернулась. В проёме между прутьями мелькнула чья-то тень. Через секунду она растворилась в повороте коридора, и только эхо шагов подсказало, что мне не померещилось.
Я подошла к двери. На полу, аккуратно просунутый между прутьев, лежал свёрток плотной тёмной ткани. Плащ. Я подняла его, развернула — добротный, на тяжёлой шерстяной подкладке, с серебряной застёжкой в виде змеи, кусающей хвост. Я видела такую застёжку раньше: на плече Князя, когда он стоял у дверей гостиной и смотрел, как меня уводят.
Но это не мог быть он. Нет, он бы не стал. Или стал? Зачем ему помогать мне сейчас, после всего, что случилось?
Я прижала плащ к лицу. От него странно пахло. Сложно, непривычно. Так пахнет нагретый солнцем мох на закате. Так пахнет лесной гриб, растущий под поваленными деревьями. Так пахнет остывающее полено в камине, когда огонь уже погас, но дерево ещё хранит тепло. Здесь было и что-то холодное, свежее, как воздух высоко в горах, где снег не тает даже летом. Запах въелся в ткань намертво, он принадлежал тому, кто долго носил этот плащ. Я поняла вдруг, что в нём нет ни капли запаха от самого человека — только эти чудные слои природы.
Я закуталась в плащ до самого подбородка. Ткань хранила чужое тепло, и оно медленно, неохотно перетекало в моё измученное тело, останавливая противную дрожь. Я легла на солому, свернулась калачиком, и сон, которого я не ждала, накрыл меня быстро и мягко, как одеяло.
Мне снился лёд. Гладкий, прозрачный, уходящий в бесконечность под белым зимним небом. И я скользила по нему, оставляя за собой две тонкие серебряные линии от коньков, которые туман, ползущий следом, торопливо слизывал.