Лисавета Челищева – Дитя темных дел (страница 2)

Я рухнула на свою узкую кровать, обитую выцветшим бархатом, и уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить стон, рвущийся из груди.

Повернувшись на бок, я уставилась на стену. Там, на потертых досках, были приколоты старые, пожелтевшие фотокарточки. На них были мы: я и Анджело, еще дети, с грязными лицами и сияющими глазами, окруженные нашим большим цыганским табором под Римом. Старики с морщинистыми лицами, женщины с яркими платками, смеющиеся дети, собаки, костры под звездным небом…

Я провела рукой по лицам на фотографиях. Все они ушли. Исчезли, растворились в пыли дорог и тумане времени. Остались только мы. Только Анджело и я. Единственные друг у друга… А он даже и не замечает, как я сгораю при виде его, как каждый его взгляд, каждое ласковое слово прожигает меня насквозь.

Это началось два года назад. Два года назад, когда Анджело, всегда оптимистичный, храбрый, мой единственный друг детства, вдруг перестал быть просто другом. Он вырос, возмужал, и его красота, его сила, его смех стали для меня невыносимой пыткой. В моей голове он перестал быть мне названным "братом". Он стал моим наваждением, моей ночной болью, моим проклятием, и я знала, что эта тьма, эта любовь-ненависть, эта всепоглощающая ревность, поглотит меня целиком, если он так и не взглянет на меня тем же взглядом, каким я смотрела на него.

Я отыскала свой потайной сундучок. Он был обит шелком и медными заклепками, помнила его я ещё с детства.

Извлекши из него потрепанный кожаный дневник, я осторожно приоткрыла его, и пожелтевшие страницы зашуршали, выпуская на волю отголоски прошлых записей. Зажгла маленькую керосиновую лампу, и ее тусклый, дрожащий свет лег на чистую страницу, приглашая к исповеди.

«23 августа, 1898 год.

Сегодняшний день, как и многие до него, был насыщен дорожной пылью и тряской на кочках. Мы покинули Париж на рассвете. Целый год прожили там, на окраине.

О, Париж! Его узкие улочки, пропахшие кофе и лилиями, его шумные кафе, где можно было часами сидеть, наблюдая за потоком жизни, его газовые фонари, что по вечерам превращали город в сказку! Я буду скучать по его суете, по тем маленьким лавочкам парфюмеров, где Анджело выторговал себе тот дивный апельсиновый одеколон, а мне — цветочные духи, что теперь лежат в моем мешочке, нетронутые. Слишком дорогие, не хочу тратить ни капли. Нюхаю их лишь перед сном, чтобы снились приятные сны.

В дороге до Венеции, видела старые замки, что стояли, словно призраки былых эпох, и поля, бесконечные, необъятные. При виде них хотелось сорваться из вагончика, нырнуть с головой в эту зелень и бежать куда глаза глядят, пока силы не закончатся. А еще… еще я наблюдала дорогой за Анджело. Он ехал впереди, его силуэт сливался с силуэтом коня, и каждый раз, когда он оборачивался, чтобы что-то крикнуть Пипу или Рите, мое сердце замирало. Он смеялся, и этот смех был подобен прекрасной мелодии, чистый и беззаботный.

А Рита, наша Рита, сегодня весь день ворчала на Молчаливого Гиганта, потому что тот, видите ли, съел ее последнюю порцию жареных каштанов.

«Да ты, великан, ненасытный, как бездонная бочка! — кричала она, размахивая руками. — Тебя бы в цирк уродов, там бы ты точно побил все рекорды по обжорству!»

А Гигант лишь крякал в ответ, довольный, и Пип, наш мудрый Пип, подливал масла в их огонь: «Не гневи судьбу, Рита, быть может, его желудок – это портал в иное измерение, откуда приходят все наши беды!»

Мы ели вчерашний хлеб и вяленую рыбу, запивая ее терпким парижским вином.

Было хорошо, когда Анджело, проезжая мимо, бросил мне дикую розу, сорванную с куста у дороги, пока никто не видел. И стало просто ужасно, когда я увидела, как он смеется с мадам Серафиной, а ее взгляд…»

Я остановила перо. Мои пальцы чуть не сломали его, сжимая основание. Нет. Нельзя. Если кто-то найдет этот дневник, если эти строки попадут в чужие руки… Мои тайны должны остаться со мной. Я могу написать о них на отдельном листе, а после сжечь его, развеять пепел по ветру, чтобы ни один вестник моих чувств не мог быть обнаружен. Так будет вернее.

Я отложила дневник, чувствуя, как внутри меня разгорается пламя, которое не может быть записано на бумаге.

Внезапно раздался легкий стук в окошко фургона. Я вздрогнула, поспешно пряча дневник под подушку. Притворилась спящей, прикрыв глаза и выровняв дыхание.

— Муна, мышка моя, я знаю, что ты не спишь. Ты никогда не ляжешь спать, оставив лампу зажженной. Выходи, у меня для тебя сюрприз. — голос, бархатный и знакомый до боли, прозвучал прямо за дверью.

Мышка. Он всегда называл меня так. Ещё с детства. А остальные переняли это у него, называя меня так. За мою тихость, за незаметность, с которой я могла скользнуть мимо кого угодно, словно тень. Но из его уст это прозвище звучало всегда особенно.

Я медленно поднялась и отворила дверь. Анджело, высокий, темноволосый, с глазами, что горели, как изумруды в ночи, сразу ворвался внутрь. Он схватил меня в охапку, и прежде чем я успела что-либо возразить, закружил меня по тесному фургону.

Мои ноги оторвались от пола, мир вокруг меня завертелся, а с тумбочки и столика посыпались мелкие безделушки — старые монеты, колода карт, засушенный цветок.

— Пусти! — запищала я, пытаясь вырваться, но смех Анджело был заразителен, а его объятия — слишком крепки. — Ты сейчас все тут разнесешь, дурень!

Он остановился, но не отпустил, лишь крепче прижал к себе. Его глаза сияли, а на губах играла счастливая, почти безумная улыбка.

— Муна! Наконец-то! Моя мечта сбылась! Я с детства мечтал побывать в Венеции. Помнишь? Город на воде! Каналы! Гондолы!

— Мечты мечтами, — пробормотала я, пытаясь отдышаться, — а работы у нас будет по горло. Может, и не увидим мы никакого города, будем только шатры ставить, да реквизит таскать.

Анджело усмехнулся, дергая бровью. Прислонился к стене, запрокинув голову, чтобы перевести дыхание. Он пах апельсинами и чем-то неуловимо-свежим, как летний ветерок в Сицилии.

— А вот и нет, мышка. Если не увидим днем, то сбежим ночью! Что нам стоит? Ночью город будет ещё более прекрасным, я уверен.

— Сбежим? — я подняла на него глаза, и в моем голосе прозвучало удивление.

Он легонько ущипнул меня за щеку, его пальцы были теплыми и пахли табаком. Опять, наверное, с Пипом дымили вместе на пару.

— Конечно, сбежим! Все шалости – только с тобой, и никак иначе! — Он подмигнул, и это было подобно удару молнии. Фатально. Затем Анджело отпустил меня и, отступив на шаг, протянул руку в многочисленных кольцах. — Ну что, мышка, идем? У меня для тебя сюрприз, если не забыла. Тебе понравится.

Мое сердце, казалось, растаяло, как джелато под летним солнцем, превратившись в теплую, сладкую лужицу. Его присутствие, его запах, его смех — все это окутывало меня, словно невидимое уютное одеяло. Я улыбнулась, впервые за этот день искренне и безмятежно, и, не раздумывая, шагнула за ним в ночь.

Глава 2

Мне казалось, я

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.