Лисавета Челищева – Дитя темных дел (страница 1)

Лисавета Челищева

Дитя темных дел

Глава 1

В бездонной чаше сумерек, что медленно, но верно поглощала остатки дня, наш старый фургон, словно призрак давно ушедших времен, скользил по извилистым тропам сумрачного леса. Каждое колесо, казалось, вздыхало под тяжестью наших пожитков, а скрип дерева вторил заунывному стону ветра, что проносился сквозь вековые кроны. Я сидела внутри, прижавшись к старому, пропахшему ладаном и пылью сундуку, и вглядывалась в мерцающие огоньки свечей, что бросали глубокие тени на резные стены нашего передвижного дома.

Фургон наш, хоть и видавший виды, был для нас крепостью. Снаружи он был обит потемневшим от времени деревом, украшен причудливыми, почти гротескными узорами, вырезанными давно умершими мастерами, и расписан выцветшими, когда-то яркими красками, изображающими мифических существ и звездные карты. Внутри же царил вечный полумрак, рассеиваемый лишь тусклым светом керосиновой лампы или мерцанием свечей. Воздух был густ от запаха старого дерева, травяных настоев, табака и чего-то неуловимо-сладкого, что всегда напоминало мне о цирке. Повсюду висели старинные гобелены, расшитые блестками костюмы, какие-то амулеты и странные, непонятные инструменты, назначение которых знали лишь их владельцы.

Напротив меня, на ворохе подушек, сидел Пип, наш незаменимый карлик, чья лысая голова блестела в свете лампы, как отполированный камень. Его глаза, всегда полные озорства и похмелья, были прищурены, пока он помешивал в щербатой кружке свой излюбленный отвар. Пип был не просто карликом; он был мастером иллюзий, акробатом, чьи движения, несмотря на его рост, были поразительно грациозны, и, по слухам, знатоком древних заклинаний. Рядом с ним, в тени, дремал Молчаливый Гигант, чье настоящее имя никто и не знал, лишь его исполинский силуэт и тяжелое, мерное дыхание напоминали о его присутствии здесь. А в углу, свернувшись клубком, спала Змеиная Дева, чьи волосы, казалось, сами по себе извивались в полумраке. Мы были странной семьей, собранной с разных концов света, каждый со своей странностью, каждый со своим болезненным прошлым.

— Мышка, — прохрипел Пип, протягивая мне кружку, — испробуй этот нектар. Он разгонит тени, что сгущаются в твоих глазах.

Я взяла кружку. От нее исходил терпкий, землистый аромат, смешанный с нотками мяты и зверобоя.

— Что это, Пип? Очередное твое колдовское зелье? — спросила я, стараясь придать голосу безразличие, хотя любопытство уже жгло меня изнутри.

Пип усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы.

— Колдовское? Возможно. Но лишь для тех, кто не ведает истинной магии трав и корней. Это чай из Скорбной Ивы, собранной под полной луной, и капли росы с листьев Забвения. Он успокаивает душу и открывает разум для грядущего.

Я сделала глоток. Жидкость была горьковатой, но теплой, и по телу разлилось странное расслабление, словно невидимые нити отпускали каждый сжатый мускул. Мы с Анджело присоединились к ним пять лет назад, когда покинули наш табор под Римом, и с тех пор Пип всегда был для меня неким чудаковатым наставником, чьи советы были столь же загадочны, сколь и его чаи.

Я отвернулась от Пипа и снова устремила взгляд в окно. Сумерки сгущались, превращая лес в лабиринт черных силуэтов. Где-то там, за горизонтом, за завесой наступающей ночи, лежали Венецианские земли. Город каналов и масок ждал нас, его фестиваль сулил толпы, деньги, и, возможно, незабываемые впечатления. Цирк всегда был любим народом, и мы, его бродячие дети, несли в себе обещание чуда и ярких эмоций. Но в эту ночь, когда воздух был наполнен предчувствием, а сердце сжималось от необъяснимой тоски, я чувствовала лишь нарастающую тревогу от нового переезда.

Глаза мои тяжелели, и я уже почти погрузилась в зыбкое царство дремы, когда внезапный, резкий стук копыт разорвал тишину. Он приближался, нарастал, пока не стал оглушительным грохотом прямо у нашего фургона.

Дверца распахнулась, и на фоне сумерек возник силуэт всадника. Конь его был черен, как сама ночь, а наездник… о, наездник! Это был Анджело. Мой Анджело. Ему было едва двадцать, его темные волосы разметались по ветру, а глаза, такие же зеленые, как мои, горели лихорадочным блеском. Он был воплощением юности, силы и той необъяснимой, почти дикой красоты, что в последнее время заставляла мое сердце биться чаще.

— Мы почти у города! — крикнул он, и голос его, обычно глубокий и спокойный, сейчас был полон возбуждения. — Вижу огни на горизонте! Венеция, встречай!

Вся труппа оживилась, словно по волшебству. Молчаливый Гигант крякнул, Змеиная Дева зашипела от удовольствия, а Пип захихикал, потирая лысину. Но я видела лишь Анджело. Наши взгляды встретились, и в его глазах мелькнула искорка радости, а уголок рта дрогнул в едва заметной, но такой знакомой мне усмешке. Он подмигнул. О, это было всего лишь мимолетное движение, но оно пронзило меня насквозь, заставив кровь прилить к лицу.

Я подавила улыбку, чувствуя, как смущение обжигает щеки. Он был моим братом, моим спутником, моей тенью с самого детства, но в последние два года каждый его взгляд, каждое прикосновение, каждый необдуманный жест превращались для меня в сущую пытку и блаженство одновременно.

— Гляди-ка, мышка, — раздался ехидный голос Ани, нашей пышнотелой жонглерши, что могла поднять одной рукой двух мужчин, — твой братец за лето как похорошел-то! Неровен час, найдет себе невесту и убежит от нас, от своих бродяг!

Слова ее, сказанные с добродушной насмешкой, ударили меня, как плеть. Раздражение вспыхнуло во мне ярким пламенем.

— Я тоже ничего! — огрызнулась я, чувствуя, как гнев смешивается с обидой. — Найду жениха себе в два счета!

Аня расхохоталась, ее смех был громогласным и заразительным.

— Куда ж ты денешься, мышка? Ты ведь без нас никуда, как и мы без тебя! А Анджело… Он птица вольная. Захочет, и улетит от нас в любой момент.

— Анджело никогда меня не бросит. — прошептала я, скорее себе, чем ей, и в этих словах была не только уверенность, но и мольба, и глубокий, иррациональный страх.

Вскоре мы прибыли в пригород Венеции. Воздух здесь был влажным и тяжелым, пропитанным запахом морской соли, старого камня и чего-то сладковато-гнилостного, что, казалось, исходило от самого города. Мы начали разгружать фургоны, устанавливать шатры, создавая наш маленький, временный мир посреди чужого. Я помогала таскать тяжелые шесты, а Анджело, всегда первый в работе, с легкостью поднимал тюки и разворачивал брезент. Жара была невыносимой, и вскоре он, к моему тайному смущению, сбросил свою рубаху. Его обнаженный торс, покрытый каплями пота, блестел в свете восходящего солнца, а мышцы играли под кожей. Я старалась не смотреть, отводить взгляд, ведь для всех мы были братом и сестрой, и подобное внимание было бы неприличным, даже греховным.

Но мои глаза, предательски, все равно скользили по нему время от времени. И в очередной раз, когда это случилось, я заметила ее.

Мадам Серафина. Наша начальница. Француженка средних лет, чья красота была холодной и отстраненной, а язык наточен на конфликты и колкости. Ее черные, как смоль, волосы были всегда идеально уложены, а глаза, цвета янтаря, всегда излучали некую надменность. Она любила роскошь и всегда была одета в шелка, даже сейчас, в пыли и суматохе лагеря, и от нее всегда пахло дорогими французскими духами. И вот теперь ее взгляд, обычно такой равнодушный ко всем, был прикован к моему Анджело. В нем я заметила нечто, что заставило мое сердце встревоженно сжаться. Желание. Хищное, неприкрытое желание.

Ревность, словно ядовитый плющ, начала оплетать мое сердце, сдавливая его в своих отравляющих объятиях. Анджело, казалось, ничего не замечал. Он был слишком поглощен работой, слишком чист душой, чтобы увидеть хищный блеск в ее глазах.

И тут раздался ее голос, низкий, бархатный, словно шелк, скользящий по коже:

— Анджело, mon ange* (мой ангел), — произнесла она, подойдя к нему так близко, что их плечи почти соприкоснулись, — не мог бы ты уделить мне минуту? Мне нужно обсудить с тобой некоторые важные детали завтрашнего выступления. Зайди, пожалуйста, в мой шатер.

И Анджело, этот наивный, прекрасный дурак, кивнул. Кивнул и пошел. Пошел за ней, в ее шатер, в ее логово, не заметив ни моего застывшего, шокированного взгляда, ни того, как побледнели мои сжатые губы.

Бешенство. Оно нахлынуло на меня, словно приливная волна, сметая все на своем пути. Я бросила тяжелый тюк, который держала в руках, и он с глухим стуком упал в пыль. Не обращая внимания на любопытные взгляды, я бросилась прочь, прочь от этого лагеря, от этих людей, от этого невыносимого зрелища.

— Муна! Случилось что? — окликнула меня Рита, чье лицо выражало искреннее беспокойство.

Я не остановилась.

— Нет, все прекрасно! — выкрикнула я, не оборачиваясь. — Просто… мне плохо. Долгая дорога из Парижа была, укачало. Мне надо отдохнуть!

Ложь. Горькая, отвратительная ложь, но она была единственным щитом, который я могла выставить против нахлынувшей неконтролируемой ревности.

Я бежала, не разбирая дороги, пока не добралась до своего фургончика. Влетев внутрь, я захлопнула дверь, отрезая себя от мира, от света, от всего, что причиняло мне боль. Внутри было душно, но этот запах — смесь старого дерева, лаванды и чего-то еще, что было только моим, домашним, — успокаивало.