Лисавета Челищева – Анатомия Греха (страница 8)
***
Спуск в «Красный Тлен» был похож на погружение в самое сердце московского мрака. Мы шли по узким, влажным тоннелям, где пахло плесенью и гарью. Алан, ведя нас, светил фонариком, и его протез, поблескивая в темноте, казался зловещим маяком.
— Там, — прошептал он, когда мы остановились перед неприметной стальной дверью, — там нет правил, помните? Только музыка и забвение.
Внутри «Красного Тлена» было жарко, душно и невероятно громко. Это был настоящий андеграунд. Стены были из необработанного камня, а воздух был густым от дыма и пота. Здесь не было богемного шика «Черного Лебедя», только чистый, животный гедонизм.
Мы нашли место у стены. Коктейли здесь были крепче, а люди — откровеннее. Лиза и музыкант тут же слились в долгом, страстном поцелуе, не обращая внимания на окружающих. Алан, прислонившись к стене, наблюдал за ними с улыбкой.
— Они всегда такие? — спросил Арсений, протягивая мне стакан с чем-то крепким.
— Да. Свободные, — отозвался Алан.
Арсений наклонился ко мне, чокаясь со мной коктейлем.
— А мы? — Его глаза, цвета эспрессо, смотрели прямо в мои. — Свободные?
— А мы — друзья, Арс, — ответила я, стараясь говорить легко, но чувствуя, как его взгляд прожигает меня.
Мы выпили. Вскоре музыка позвала нас на танцпол. Мы танцевали, тесно прижавшись друг к другу в толпе. Я чувствовала горячее дыхание Арса у себя на шее, его руки на моей талии. Напряжение, что витало между нами с самого вечера, достигло предела.
В какой-то момент, когда музыка достигла крещендо, Арсений наклонился к моему уху.
— Ева, — его голос был хриплым, пьяным. — Давай порвем. С этой дружбой. Я больше не могу.
Я отстранилась, глядя на него. Его лицо было искажено тоской и алкоголем.
— Ты пьян, Арс, — сказала я, стараясь сохранить твердость. — Завтра поговорим об этом.
Он лишь покачал головой, но не стал настаивать. Арс снова притянул меня к себе, и мы продолжили танцевать. Я закрыла глаза, позволяя музыке унести меня, пытаясь найти в ней то забвение, о котором говорил Алан.
И тут я почувствовала чужое прикосновение. Чьи-то руки, медленно и нагло, сжали мое бедро, притянув меня к себе сзади. Это было не дружеское касание, не случайность в толпе. Это было агрессивное, собственническое действие.
Я распахнула глаза, ярость вскипела во мне.
— Арс! Ты переходишь все границы! — прошипела я, резко оборачиваясь.
Но за моей спиной никого не было.
Толпа, музыка, дым. Но Арсения не было. Я огляделась, сердце бешено заколотилось. Кто это был, если не он?
Внезапно я заметила своего друга. Он пробивался сквозь толпу, его лицо было растерянным и злым.
— Арс! Что случилось? Где ты был?
— Отошел в туалет, а какая-то сволочь заблокировала дверь снаружи! Пришлось выбивать! Вообщем, пришлось попотеть.
— И долго тебя… Не было?
— Полчаса где-то. А что? Что-то случилось? Ев?…
— Меня... кто-то лапал, — выдохнула я, указывая назад.
Парень тут же напрягся, его глаза сузились.
— Кто?!
— Я думала, это ты...
В этот момент, сквозь клубы дыма, я увидела лицо. На мгновение. Высокий мужчина, в тени, его черты казались знакомыми. Тот же волевой подбородок, та же надменность в позе.
Феликс Кирш.
Я моргнула, протерла глаза. Нет… Это был другой мужчина. Просто черты похожи. Или мне уже мерещится этот проклятый спонсор евгеники.
— Арс, поехали домой? Пожалуйста, — попросила я, чувствуя, как меня накрывает волна паранойи.
***
Мы добрались до моей квартиры, когда город уже погрузился в самую глубокую фазу комендантского часа. Арсений, смущенный и виноватый, остался в гостиной на диване. Я, не раздеваясь, рухнула в постель.
Сон пришел мгновенно, тяжелый, лишенный каких-либо красок и смысла.
В нем я снова была маленькой. Шестилетней. Ночь была не под Куполом, а под настоящими звездами, которых я никогда не видела. Я пряталась за юбкой матери, а отец держал ружье наготове.
— Отпусти ее, ублюдок!
Но тут картинка резко сменилась. Я стояла одна.
Вампир, тот самый, в черном пальто, был не под дубом. Он был внутри нашего дома. Он стоял над телами моих родителей. Кровь. Было много крови. Она была густой и черной, как масло.
Вампир повернулся ко мне, его лицо было не аристократическим, а звериным. Он больше не держал в руке мою куклу Зою. Он держал ножницы. Большие, портновские ножницы, их лезвия блестели в тусклом свете.
— Бегство тебе не поможет, малышка. Твои родители просто сделают новую дочку. Люди всегда так делают. Они заменяют все, когда им что-то надоедает.
Он шел ко мне. Медленно.
Шаг. Ещё шаг.
Лезвия ножниц в его руке раскрывались и закрывались, издавая мерзкий, металлический клац-клац. Я не могла пошевелиться. Я не могла даже закричать.
Вампир наклонился надо мной. Его дыхание было холодным, а взгляд стеклянным. Я почувствовала, как острый кончик ножниц касается моей груди, прямо над сердцем.
Я проснулась от собственного крика.
Резкая, жгучая боль пронзила мою левую сторону груди. Я тяжело дышала, тело было покрыто холодным потом. В комнате царила темнота, лишь слабый свет из гостиной проникал через щель в двери.
Я села, чувствуя, как что-то липкое и теплое прилипло к шелковой простыне. Я посмотрела вниз.
На белом шелке было темно-красное, влажное пятно.
Я вскочила и бросилась к зеркалу в ванной. Дрожащими пальцами я распахнула ворот ночнушки.
На моей груди, чуть выше сердца, был шрам. Старый, тонкий, в форме полумесяца. Шрам, который остался со мной с детства, от той ночи, когда меня нашли в палисаднике.
Сейчас этот шрам был ярко-красным, воспаленным. Я, должно быть, расчесала его во сне, до крови, до мяса. И он кровоточил.
Я прислонилась лбом к холодному зеркалу, пытаясь восстановить дыхание.
Звук ножниц. Он был только в моей голове. Но кровь на простыне была реальной. И шрам, который закровоточил впервые за много лет, тоже был реальным.
Я посмотрела на свое отражение. Челюсть напряжена, глаза дикие.
— Не забыла, Алан. Я ничего не забыла о той ночи, — прошептала я, и в этот момент поняла, что в этом городе, под этим Куполом, прошлое никогда не умирает. Оно просто ждет своего часа, чтобы снова вскрыться, как старая, гноящаяся рана.
Кровь на шелке и Гиллорионовый Триумф
Я проснулась от боли. Не от кошмара, а от физического жжения на груди. Шрам, этот проклятый полумесяц, кровоточил, окрашивая шелк простыни в цвет, который я старалась забыть. Я сменила белье, обработала рану и, приняв душ, попыталась вернуть себе ту броню невозмутимости, что была моим единственным щитом в этом городе.
Завтрак — горький кофе и вчерашнее, уже не такое воздушное, безе — проходил под аккомпанемент утренних новостей. На экране, в студии, где царил искусственный свет, ведущий с трагическим придыханием вещал:
Я фыркнула. «Под контролем». Как же. Это был ежегодный ритуал. Первые убийства, первая паника, первые оправдания для ужесточения контроля.