Лиса Кросс-Смит – Полураскрытая роза (страница 23)

Почему они еще не целовались?

Он кивнул и поставил кружку на стол.

– Да, мы спали, но дело было в старшей школе… а потом, в выпускном классе, расстались… в основном потому, что пошли учиться в разные колледжи, и все такое.

– Классический случай, да? Так всегда. Что-то похожее было и со мной и моим школьным бойфрендом. Он был единственным, с кем у меня в школе был секс.

– Очень-очень серьезно нравился, да?

– Именно, – подтвердила она. – И ты не считаешь меня извращенкой? У нас здесь полная ясность?

– Вполне себе ясность, да. Так можно тебя поцеловать? – спросил он.

Не вселилась ли в него нечистая сила? Он не помнил, чтобы принял решение спросить ее об этом; рот сам собой решил это сделать.

– Вообще-то я решила, что обижусь на тебя, если ты не попытаешься поцеловать меня сегодня, – откинувшись на спинку стула, сказала она и засмеялась. Киан тоже.

Он встал и подошел к ней. Она поднялась со стула и села на кухонный стол. Он встал у нее между ног и поцеловал ее в самый первый раз.

– Скажи опять «начитанный», – не отрывая своего рта от его, попросила она. Он повиновался.

И очень быстро их связали, опутали невидимые нити, которые соединили Эдварда Рочестера с Джейн Эйр. Те нити уже были обмотаны вокруг них, Киана и Пики, и теперь сплетались, стягивались все туже, чтобы никогда не развязаться.

10

Винсент раскаивается. Немного подремав, она садится на кровати, стараясь придумать, как бы не то чтобы аннулировать, но смягчить значение бесстыдно отправленной Лу песни. Чувства ее ничуть не изменились! Но вот в момент прихода письма от Киллиана немного остыли. «Киллиан мешает мне потрахаться из Кентукки» – звучит так дурашливо и глупо, что вызывает у нее смех.

Слова «твой Киллиан» по мозгам так и лупят – не путать с Loup, что произносится как «Лу» и тоже бьет по мозгам. Она не собиралась спать, но особо и не возражала. Сейчас, когда она пыталась сориентироваться в своих чувствах, ей нужен был именно сон.

Примечание: сориентироваться не удалось, чувства вынесло на обочину, и они ударились о землю и о всякие щербатые камни, обрамляющие берег разыгравшейся буйной реки, по которой плывет лодка ее души.

Встав, она ставит на плиту чайник. Пока закипает вода для фарфалле, она отвечает Лу.

Да! Приходи. В любое

время, но ужин я готовлю

прямо сейчас. Поедим?

Поболтаем?

Потом погуляем?

И, хотя я обожаю твои

стойки на руках, сама все

же воспользуюсь ногами!;)

Кокетливо, но не слишком. Не хватало еще, чтобы Лу явился сюда, думая, что сегодня Тот Самый День, потому что сегодня решительно не Тот Самый День. Даже если он явится весь такой Ромео Монтекки и «Уж поднял парус. Господа, войдемте!». Темные глаза и стойки на руках. Эти чертовы волосы. Эта исключительная задница, которую так хочется куснуть.

«Что-нибудь принести?» – пишет он.

«Себя», – отвечает она.

Винсент посылает сообщения детям, напоминая, что у них на следующее утро по их времени запланирован видеозвонок. Пишет сестре, Моне, узнать, как жизнь. Пишет маме, чтобы еще раз сказать, как ей нравится студия, да и вся квартира в целом, а также просит родителей прислать селфи из Рима, потому что скучает по ним. Она размещает свое фото в семейном чате, куда входят брат, родители и сестра. На фото у нее поднята рука, она машет в камеру, облачко над ее головой со словами «ЛЮБЛЮ ВАС, СКУЧАЮ».

Она принимает душ, надевает длинную бархатную юбку, джемпер с открытыми плечами и пару больших керамических серег-арок. Ей ответил каждый член семьи, она сохраняет присланное родителями фото. Моне вместо сообщения звонит, Винсент ставит ее на громкую связь и, положив телефон на стойку, заканчивает приготовление ужина. Моне рассказывает о работе и об отношениях с бойфрендом, находящихся на грани пропасти. Она спрашивает, как Винсент сейчас относится к Киллиану, и Винсент рассказывает о письме. О том, что после него ей потребовалось прилечь. Мона находит это невероятно смешным, они смеются. Брат, Тео, шлет сообщение, спрашивая, когда она собирается в Амстердам, она надеется, что скоро. Он пишет, что на Рождество там будут племянницы – его двадцатилетние дочери-близнецы.

Ужин готов. Лу приходит, свежий после душа, в своей застегнутой куртке, с влажными волосами, убранными за ухо с одной стороны. В руках пакет, из которого выглядывает букет распустившихся альстромерий. Он сбрасывает кроссовки, Винсент видит: они стоят у двери точно так, как она себе представляла. Ей хочется их нарисовать и назвать натюрморт «Лу здесь». У Лу темно-синие носки с рисунком из серых загогулин. Босым пальцем ноги она трогает его большой палец.

– Ш[57]. А ты не так хорошо выполняешь инструктаж, – беря у него букет, замечает она.

– Ш, – говорит он. – Прости.

– Это переводить необязательно. Я знаю, что такое je suis désolé.

Лу с энтузиазмом принимается тихо и медленно говорить по-французски, Винсент не понимает. Просто стоит и смотрит на него, на то, как двигается его рот, вдыхает его в себя – белоснежное мыло и октябрь.

– Кстати, ты похожа на осенний лист. Ты всегда очень хорошо выглядишь, – заключает он.

– Merci beaucoup, придурок. – Она отвечает сморщив нос, но дарит ему улыбку. Ноги дрожат уже от Лу.

Винсент ставит цветы на стойку, в вазу со свежей водой, и разбирает остальное содержимое пакета. Два граната, влажная бутылка шампанского. Хлеб, треугольничек пон-л’Эвека[58], банка варенья из черного инжира. Картонная пачка сигарет Gauloises. Содержимое тянет на список из журнала в стиле Сильвии Плат: Париж, поэзия, любовь.

– Просто хочу удостовериться… ты та же Винсент Уайльд, что прислала мне «Цветок», да? – интересуется Лу. Он смотрит на нее, берет банку с вареньем, изучает.

– В этом рецепте есть панчетта. Он Джейми Оливера, я готовлю его с незапамятных времен регулярно, раз в неделю. А мы с тобой, похоже, вместе едим в этой квартире лишь пасту и фрукты. – У Винсент горит лицо, сердце от прилива адреналина бьется очень сильно. Она отворачивается от него, смотрит на приготовленные тарелки.

– А ты вдруг опять скромничаешь! Извини, но я просто не знаю, как еще вести себя с тобой. Когда ты прислала ту песню, я уже до конца матча не мог сосредоточиться, правда. Мы, кстати, проиграли. Из-за тебя, разумеется, – говорит он.

Винсент все еще стоит спиной, но слышит, как он ставит банку с вареньем. На ее мобильнике играет музыка – микс в стиле дрим-поп, который Колм скомпоновал по ее просьбе. Вдали слышна сирена «скорой», она крестится и поворачивается к Лу.

– Ноэми так делает. Крестится, услышав сирену. Всегда считал, что это здорово, – указывая в то место, где у нее сердце, замечает Лу.

– Пармезан? – Она держит терку для сыра.

Лу барабанит пальцами по стойке.

– Винсент, можно тебя поцеловать? Вот честно, я даже есть не смогу, пока не поцелую. Но если нет, то ладно… Ну, не поем. Я совершенно разбит, не видишь? – спрашивает он.

– Сначала давай кое о чем поговорим. – Винсент берет мобильник со стойки, музыка замолкает. – Да. Я та же самая Винсент, приславшая тебе «Цветок», и это было… оглядываясь назад… малость перебор, так мне кажется… но чувство было, и я за ним погналась, вместо того чтобы переждать и подумать, ведь я стараюсь больше жить настоящей жизнью, а не ждать, когда можно будет жить, потому-то я здесь, в Париже, потому-то я сделала себе татуировку, когда мне было, типа, практически сколько тебе. – Она оттягивает джемпер на плече, чтобы показать. – Здесь написано «полураскрытая роза», я это прочитала в «Джейн Эйр», а есть еще и сонет Сэмюела Дэниела «Смотри-ка, Делия, как розой полураскрытой мы дорожим»… да и Шекспир где-то ее тоже упоминает… но мне это напоминает состояние… как бы сказать… непрекращающегося цветения и становления… неопускания рук… понимаешь, о чем я? – спрашивает она.

Лу выше ее. Он облокотился о стойку, смотрит на нее сверху вниз, слушает. Обнимает ее рукой за талию и привлекает к себе. Она тает в его объятиях.

– Понимаю. И мне это нравится, – говорит он, касаясь ее плеча и целуя надпись. Она вся горит, освещенная ярким светом изнутри.

– Но сказать тебе я хотела даже не это. А то, что у меня двое детей и сыну… столько же лет, сколько тебе. Двадцать четыре. Дочери двадцать один. Батист о них знает. Он не говорил тебе? – Она слегка меняет положение лишь для того, чтобы показать ему фотографию детей с прошлого лета. Она и Киллиан встретились с Колмом и Олив в Северной Каролине, в пляжном домике, который часто снимали, когда дети были маленькие. Колм в футболке и плавках, Олив в оранжевом сарафане. Оба загорелые и счастливые, улыбаются прямо в камеру – Винсент очень просила, чтобы было хоть одно хорошее фото.

Винсент указывает на Колма и Олив, говорит Лу, как их зовут и где они сейчас. Рассказывает, что летом Колм женится и что на свадьбе должна состояться ее следующая встреча с Киллианом, опуская все, что относится к его книге «Полураскрытая роза».

Не убирая руки с талии Винсент, Лу берет телефон и изучает фото. Улыбается.

– Батист – могила, когда захочет, имей в виду. Так что нет, он мне не говорил. – Лу отрицательно качает головой. – У тебя красивая семья, Винсент Рафаэла ван Гог, – отдавая ей мобильник, заключает он.

– Хотела, чтобы ты знал на случай, если тебя это или еще что-нибудь беспокоит… разница в возрасте… тот факт, что ты мне годишься в сыновья. Я думаю об этом с тех пор, как Батист сказал, что я тебе нравлюсь, – говорит Винсент.