Лиса Кросс-Смит – Полураскрытая роза (страница 2)

– Опять вопрос.

Сигарета и кофе – Винсент прикуривает следующую, кофейная чашка пуста.

– Мне пора, – говорит она, не двигаясь с места.

– У тебя есть муж? Я спрашивал у Батиста, он уклонился от ответа. Обручального кольца ты не носишь, – говорит Лу.

– Так ты задаешь кучу вопросов не только мне, но еще и Батисту.

– Да, о тебе… иногда.

Винсент смотрит на него и одними губами говорит вау.

– Любишь проститутские спагетти? – спрашивает она.

– Я люблю проституток.

– Я тоже люблю проституток, – с вызовом говорит Винсент.

– Муж сегодня будет? Это и его дом?

– Почему ты решил, что у меня есть муж, хотя обручального кольца я не ношу?

– Ну, ты носишь вот это, – говорит он, коснувшись кольца с большим матовым лунным камнем на ее указательном пальце.

– Так. Это кольцо. Но точно не обручальное.

– Но ведь кольцо.

– Надо же, какой проницательный. Слушай, мне действительно пора, – говорит Винсент.

– Слушай, напрашиваться слишком невежливо, да? Я бы хотел в гости.

– Лу…

– J’ai faim![7] Накорми меня, пожалуйста. Я помогу. Ведь на пропитание себе надо заработать! – просит он, сидя по другую сторону и молитвенно сложив руки.

Квартира принадлежит ее родителям. Раньше она, бывая в городе вместе с сестрой и братом, являлась сюда и пользовалась квартирой, когда та была свободна от жильцов. Теперь Винсент сама «жилец», хотя денег родители с нее ни за что не возьмут. Деньги им не нужны, они живут кочуя и чувствуют себя как дома, где бы ни находились. Сейчас они в Риме.

Гости придут только через час. По пути к ней домой говорит в основном Лу, потом он вместе со своими коричневыми ботинками Chelsea поднимается с ней по лестнице, похожий на взбудораженного щенка, который вот-вот описается. Она представляет, как расскажет о нем сестре и как они будут, фыркая, хохотать над этом мальчиком-щенком. Какое у них совместное любимое занятие? Ржать над мужчинами. Любят похохотать и над Киллианом, если смешно. Винсент думает о Киллиане, открывая дверь квартиры: у них с Лу одни и те же чертовы ботинки Chelsea. У принца Гарри такие же. У принца Гарри и у Лу – цвета арахисовой пасты, у Киллиана – шоколадные. Она, видимо, так проголодалась, что думать может только о еде.

– Я пускаю тебя лишь потому, что не хочу, чтобы ты умер с голоду. Мой долг – накормить человека. Это из Библии… можешь справиться, – говорит она, вешая на крючок рядом с дверью сумку, пальто и шарф. Соус болоньезе готов и получился идеальным – она поняла это по запаху, встретившему их уже в прихожей.

– Вы добрая христианка, мисс Уайльд. – Он снимает куртку и аккуратно складывает ее на диванном подлокотнике.

– Брр. Кончай с «мисс Уайльд». Звучит диковато. Пусть будет Винсент, – предлагает она, входя в кухню с ощущением, что она протекла. Так и месячные на неделю раньше начнутся, а все потому, что здесь, в квартире, Лу со своей мускулистой и темной нежностью – у нее за спиной, в каждом промежуточном пространстве.

Она снимает крышку с тиховарки и деревянной ложкой мешает соус. Пробует. «У-у, вкусно как, – сердито думает она, – все остальное не важно: ни прошлое, ни настоящее, ни будущее, – только один соус», – а винит она в этом свои мозги под влиянием ПМС.

Лу у нее в квартире, они одни. Как это случилось? Она всерьез задумывается, что будто бы совершила виток во времени. Летом примчалась из США во Францию и стремительно перенеслась в другое измерение, где к ней домой с ее согласия приходят какие-то двадцатилетние в полосатых рубашках и задевают ее чувства, демонстрируя буйную молодость, привлекательность и неистово сумбурную сексуальную энергию. У Лу бывают периоды непрестанного и повсеместного движения, будто в комнату ворвался осиный рой. Это уж слишком! Он вообще не останавливается. Может делать сальто назад? Пробежать километр за три с половиной минуты? Скакать на лошади? Выполнять те сложные движения дино[8] в скалолазании, которые так охотно демонстрировал Киллиан, когда их освоил?

Но вместо того чтобы вспоминать о Киллиане, она представляет себе тело Лу, когда он все это выполняет.

Винсент слышит, как скрипит от его шагов пол в гостиной. Кажется, он везде одновременно, но тут он появляется в кухне с ее шарфом, обмотанным вокруг шеи, и взятым с подоконника черепом из желтого стекла.

– Memento mori, – говорит он, легко цокая им по стойке. – Вещь что надо. Как же вкусно здесь пахнет, Винсент.

Он выделяет ее имя, каждый раз произносит его так, будто оно чрезвычайно важно. Еще летом, в первый день на уроке журналирования[9], она представилась и дала студентам первое задание.

Составьте список любимых слов. Не надо усложнять. Например, я очень люблю слово «кисть». В слове «кисть» нет ничего необычного, но для меня оно красивое. Записывайте слова, сколько можете, на любом языке. А если имеется особая причина вашей любви к слову… связанные с ним особые воспоминания – запишите и их. Если слово напоминает вам песню, или цвет, или фильм, или конкретного человека, или конкретный момент, запишите это. Потом мы все это нарисуем.

Помните, вы на занятиях в музее. Вы можете остаться или уйти. Говорить или молчать. Вы все оплатили. Чего вам хочется и чего не хочется – ваше личное дело. Мы с вами тут все взрослые. Удачи!

Она закончила, Лу поднял руку. Когда она кивнула, он произнес ее имя со знаком вопроса.

– Так и есть.

– Как… у Ван Гога.

– Да-да. Точно, как у Ван Гога.

– Вы обучаете искусству, и вас зовут Винсент, в честь Ван Гога.

– Так и есть.

– Винсент… мне нравится это слово, – сказал он.

– Хорошо. Спасибо, – сказала она, к лицу прилила кровь.

– Ваши родители художники?

– Да. Оба.

– Успешные художники?

– Да. Даже очень.

– Как их зовут? – спросил он. Кое-кто из студентов слушал их разговор, остальные уже принялись писать и делать наброски.

– Э-э, их зовут Аврора Томпсон и Соломон Корт… «Солоко» – так подписывает папа свои работы.

– Я о них слышал. Ваша мама засадила себя на зиму в теплицу, а ваш папа работал над неоновыми обложками с граффити для тех групп вроде Funkadelic… Названий я не помню… но сразу узнал имена ваших родителей. Забавно, да? – сказал он.

– Да. Забавно, – в ужасе повторила Винсент.

Кто-то еще из студентов сказал, что тоже слышал о Солоко и что он «сильно напоминает Баския».

При этом ее папа не только оформил неоновые альбомные обложки тех групп, но и был автором песен, сочинившим в середине семидесятых и начале восьмидесятых целую кучу необычных музыкальных хитов. Те песни до сих пор используются в рекламе, фильмах и телевизионных передачах, и огромной долей своего состояния родители обязаны именно этому факту.

– Да. И – бац! – теперь я услышал и о вас… их прекрасной дочери, – сказал он. Его слова вызвали глухой возглас у одного из студентов.

– Да, немало, – сказала она. – А раз уж мы об именах, как ваше?

– Лу. Как волк[10].

– Волк, – перевела она.

– Волк, – повторил он и просунул язык между зубами.

– Это мой шарф, – говорит она ему на своей кухне.

– Он пахнет тобой. Ничего, если я поношу?

– Как бы соусом не закапал…

– Я нравлюсь тебе не настолько, насколько ты нравишься мне…

– Cмотри-ка! Обернись и посмотри вон туда. – Винсент указывает ему за плечо, чтобы посмотрел в окно на мужчину из соседнего здания, на два этажа выше. Тот опять стоит голышом, врубил музыку трайбл и бьет себя по животу. – И так каждую неделю.

Лу оборачивается к окну и смеется. Хлопает по стойке, посуда звенит.

– Кстати, ты мне вполне нравишься, но шарф пачкать соусом я тебе не позволю! Мне его брат подарил.

– Сколько у тебя братьев? – интересуется Лу, продолжая смотреть в окно на барабанящего мужчину. Когда Винсент увидела этого человека в первый раз, ей показалось, что таким образом он удовлетворяет самого себя, так что она, вскрикнув, присела на корточки и боялась опять поднять глаза. Просидела так минут, наверное, пять, а когда осмелилась опять взглянуть, то четко увидела, как обе его руки бьют по груди и животу, не опускаясь ниже. Теперь Винсент стоит рядом с Лу, наблюдает.

– Ах, как я проголодалась, – говорит она, сглатывая слюну при мысли о соусе. Лу, не отрывая взгляда от голого мужчины, берет из вазы на столе клементин[11] и начинает его чистить.

– Une faim de loup, – говорит он. – Проголодалась как волк.