Лира Алая – Ее кровь, его тьма (страница 18)

— Ты можешь попробовать остановить её сердце при помощи способности, — ответил он деловито. — У тебя будет окно, чтобы завести его обратно. Яд перестанет работать, но есть риск, что к жизни она не вернётся. Другого способа нет. Ну или брось ее, но не факт, что она выживет и не отправиться искать тебя.

— Цена высока, — сказал я.

— Тем веселее, — добавил он, и в голосе его было то, чего проще всего бояться: безразличие к твоей боли и азарт от чужой судьбы.

Я плохо знал способности Эрика, но знал, что он не лжёт. Вряд ли хоть один вампир сожалел, что отравил свою добычу.

Я подозревал, что он знал, что я приду, и что будет дальше. Видел ли он будущее? Я не знаю. Но каким-то образом он знал всё, что может произойти на нашей тесной стороне мира.

Я знал, что он может лишить жизни одним лишь взглядом. Но он стал этого делать триста лет назад. От него мне передалась способность позволяющая иметь власть над кровью других вампиров — только равный мне, созданный тем же, что и Эрик, мог со мной тягаться. Для остальных мне хватало одного намерения, чтобы все склонили головы или чтобы их тела разорвало внутреннее давление. Именно поэтому меня хотели убрать, полагая, что это опасно для них.

Боялись, что я захвачу власть. Я не жил отстранённо от всех, как Эрик. Других равных ему я не знал. О нём знали единицы. Я не видел его за пределами этого склепа, не видел, чтобы он охотился или пил кровь.

Когда я был ещё человеком, я пришёл сюда умирать. Найдя место отчуждения, заразившись смертельной болезнью, я не хотел лежать и мучиться. Я хотел принять смерть с честью, оставаясь свободным. Наверное, поэтому я не испугался ни его, ни этого места, что разило самой смертью и ужасом. Здесь даже муравьи не бегали по земле — настолько мертвой была эта почва.

Тогда вокруг были только сухие, истлевшие деревья; теперь — пустырь на километры. Я заблудился, наступала ночь, и мне ничего не оставалось, как разжечь костёр, чтобы не умереть от холода. Не то чтобы я стремился умереть — я любил жизнь. Но этот путь перед смертью я выбрал, чтобы видеть мир вокруг, когда он уже угасает во мне. И по иронии судьбы я оказался в самом гиблом месте.

В ту ночь он оказался напротив меня — я не успел моргнуть. Я не испугался, думая, что мне начинают приходить сведения. Он наблюдал, молчал. Я тоже не отвечал, продолжая согреваться у костра.

— Пахнешь скверно. Я мог бы тебя убить, но какой в этом прок? Ты и так почти труп. Я вышел посмотреть, кто осмелился явиться в это похороненное место. А теперь вижу: оно тебе к стати, — рассуждал он так, будто меня там и вовсе не было.

— Вы так легко рассуждаете о смерти. Вы убиваете всех, кто приходит на эту территорию? Вы маньяк, убийца? — в теле чувствовалась слабость; я знал, что приступы боли уже на подходе. — Или возможно Бог прислал мне ангела, чтобы тот безболезненно забрал мою жизнь.

Тогда он как-то странно улыбнулся, велел идти умирать в другом месте, иначе он не вынесет соседства с таким скверным запахом. Но у меня оставалось всё меньше сил, я понимал, что продержусь ещё чуть-чуть. Пару ночей меня скручивало от боли, я не ел уже несколько дней, и у меня заканчивалась вода. Однажды ночью я открыл глаза — а он стоял надо мной. Просто наблюдал за моей агонией. Я всё больше проваливался в небытие. Но старался всеми оставшимися силами поддерживать костёр. И всё чаще я чувствовал, что нить, связывающая меня с жизнью, обрывается — это стало почти осязаемым. Мне кажется, я даже видел свет: своё тело, лежащее на земле у потухшего костра, и этого ангела смерти, склонившегося надо мной и оживившего меня. Я до сих пор не понимаю его мотивов — что он во мне увидел, что сотворил меня себе подобным.

— Кто знает, — всегда отвечал он на волнующий меня вопрос. Я не был привязан к этому месту, но когда приходил к нему, он не выгонял меня. Отвечал на все вопросы и просто наблюдал. Я жил активной жизнью, наращивая богатства и влияние следующие тысячу лет, пока всё это мне не наскучило, и тогда появилась она. И я переосмыслил своё существование.

И вот я опять вернулся в это место — моей гибели и моего спасения. Чтобы вновь обрести шанс. Только на что? Будет ли это моей погибелью в этот раз или исцелением? Я не знал.

Я возвращался в поместье с твёрдым намерением, обдумав всё и расставив по местам в голове. Я дам ей выбор, я объясню всё как есть. И теперь я ещё отчётливее понимал, что если она захочет, я останусь рядом, хоть и не совсем знаю, чего до конца хочу.

Может, я в какой-то мере узнал в ней себя? Она пришла ко мне так же, как когда-то я пришёл на ту пустошь; она настолько отражала меня, мою суть. И я понимал её, как никто другой. Если у неё действительно есть чувства, я просто дам этому место — допущу их. Не отвергая, не причиняя боль. Не в её век.

Хотел ли я тем самым защитить себя — того умирающего мужчину, что ещё жил во мне, — или мои чувства к ней отделены от этого, я не понимал. Но я чувствовал большую правильность в мысли о том, что хочу, чтобы она была в моих объятиях: , когда я могу защитить её от всего внешнего, оберегая её покой. В этом я буду с собой честен.

Я вернулся в особняк. Когда вошёл в комнату, утро ещё было молчаливым и бледным. Она спала, полураскрытая; простыни и одежда были собраны в кучу. Её сон явно был беспокойным. Я сел и взял её руки в свои. Она что-то мычала во сне, словно видела кошмары.

— Верна, — я хотел разбудить её, сказать, что рядом. Потом обнять, чтобы она успокоилась и уснула на моей груди. И наслаждаться этим временем, пока она не проснётся. Но то, что я увидел на её запястье, выбило меня из колеи сильнее любых слов. Там, словно цветок на мёртвой земле, была метка — чужой знак, чёрный и точный, оставленный тем, кто имел наглость пометить её как добычу.

Я слишком хорошо знал, что это значит.

В груди зажглось что-то, похожее на паническую ярость. Как? Кто? Кто, кроме моей сестры, знает о том, что я вернулся? Кто ещё знает о ней? Это не могло быть случайностью.

Я схватил её запястье, чтобы убедиться ещё раз; кожа под моими пальцами была горячей — именно жар; это была тёплая дрожь жизни, но знак стоял, словно клеймо, приговаривающее к смерти.

Сердце сжалось: я почувствовал себя как тот, кому острый нож вонзили в спину, и в тот же миг понял гораздо более простую вещь: теперь для меня это уже не игра долга. Это не жалость, не акт спасения. Это стало личным.

Я злился на себя, что оставил её одну. Я думал, ей здесь безопасно — как же я ошибался.

Я сел, облокотившись о спинку кровати, притянул её к себе и уложил на свою грудь. Я чувствовал, как её сердце меняет ритм, как меняется дыхание. Она сжала мою рубашку, натянув ткань, и своим нежным голосом произнесла моё имя:

— Михаель.

Глава 19. Он ушел

Он ушёл, и я не знала, вернётся он или нет. Я металась, хватаясь за мысли, как за что-то, что могло спасти, выискивая хоть малейшую надежду на то, что увижу его ещё раз. И, конечно, он мог не вернуться: даже если между нами был договор, всё, что он мне должен, — это найти моего брата. Ни быть со мной, ни видеться, ни делить жизнь — ничего этого он не обещал. Ничего.

А когда-то хоть кто-то мне что-то обещал?

Отец. Я всегда должна была оправдывать его ожидания. С самого детства — с того дня, когда от нас ушла мама. Я помню тот день. Она умоляла папу о чём-то, тогда я ещё не до конца понимала, что происходит. Он был холоден, а мама металась по комнате, не находя себе места. Он молчал. Она плакала, говорила, что ей больно, что так больше не может, но и без детей тоже не сможет. Моё сердце тогда сжалось, ведь я уже сложила в уме картинку: мама собирается оставить нас. Стало страшно, но показывать своё присутствие я не решилась.

Я ещё много лет винила маму. Зачем она ушла? Зачем оставила меня? Ведь только её тёплые объятия могли утешить. Папа говорил, что она нас предала. И я ему верила. Было больно и обидно. С тех пор почти не осталось ничего тёплого, особенно в детстве. Отец постоянно отсутствовал. Я жила в окружении гувернанток и учителей. Папа гордился моими успехами в учёбе, и я радовалась этим крохам внимания.

Брат тогда уже учился в военном училище. Он был старше меня на десять лет, и в моей жизни присутствовал лишь до того времени, пока мама была рядом. Ему было уже шестнадцать, когда всё случилось, поэтому тёплых отношений с ним не сложилось.

Когда мне было лет тринадцать, я впервые задумалась: а каково было моей маме — женщине — жить рядом с таким мужчиной? И чем старше я становилась, тем больше понимала её. Возможно, она ещё жива. Тогда бы я хотела встретиться с ней — что бы она обо мне ни думала. Сейчас это, наверное, единственная родная душа, которая могла остаться на всём белом свете.

Позже я выбрала себе избранника. Отец не возражал, хотя и не сказал, что в восторге. Но я радовалась и этому уровню свободы, ведь знала: девушек моего положения часто выдавали замуж по расчёту, без их согласия и любви. Я так не хотела.

Не знаю, что было у отца в голове, но однажды он сказал, что сожалеет о том, что не дал своей жене той свободы, что дал мне. Я видела, как ему было больно признавать это. Возможно, в последние годы жизни он многое переосмыслил — силы уже покидали его. Тогда началось то редкое время близости, которого у нас никогда не было прежде. Он стал мягче, проводил почти всё время дома. Мы часто ужинали вместе, обсуждали книги, играли в настольные игры. Но и этого времени оказалось слишком мало, чтобы перекрыть все годы одиночества.