Линор Горалик – Частные лица. Биографии поэтов, рассказанные ими самими. Часть вторая (страница 70)

ГОРАЛИК. Ты звучишь, как человек, который вообще ничего не боялся. Не боялся не в смысле физическом, а в смысле неуспеха, неудач, провала.

КУДРЯВЦЕВ. Потому что я тогда об этом не думал. Боишься же что-то потерять, а у меня ничего не было. Даже не боишься облажаться, потому что понятно, что ты уже облажался. Когда мы привязывали телефонную трубку к компьютеру, было понятно, что мы идиоты, потому что не идиоты позвонят по телефону. А для идиотов, в том смысле что для неудачников, у которых нет денег, таких же, как мы, которым надо куда-то звонить, это был азарт. Никакой стратегии не было, никто не собирался строить мировую корпорацию. Как только мне принесли пару сотен тысяч, я из этой компании ушел, а друзья, которые там остались, были более дальновидные, но тоже продали ее довольно быстро. Никто не пытался быть стратегом ни в чем.

ГОРАЛИК. Это то, чем поражают истории про 1990-е: люди брались за вещи здесь и сейчас, а дальше – будь, что будет.

КУДРЯВЦЕВ. Но только те из них, кто в какой-то момент понимал, что оппортунизм должен смениться на стратегию, собственно говоря, и стали по-настоящему успешными.

ГОРАЛИК. Или те, кто терпел, выдерживал эти первые предложения, дожидаясь вторых, третьих и пятых?..

КУДРЯВЦЕВ. Нет, те просто становились богатыми. А эти становились по-настоящему игроками. То же самое происходило в тот момент в России. Не все продавали джинсы, но многие, и только Фридман, скажем, построил Альфа-банк.

ГОРАЛИК. Ты несколько раз говорил, что, когда тебе было 25, все изменилось. Что изменилось? Что это за рубеж? Он интуитивный?

КУДРЯВЦЕВ. Я уехал в Россию. Уехал я ненадолго. Я поехал в связи с тем, что мы уже были такими специалистами в интернете, в этой телефонии, что меня пригласили приехать и проконсультировать пару компаний – одну в Москве, другую в Ленинграде. Я первый раз поехал на три месяца. И вдруг, спустя полгода, осознал, что я уже здесь живу и делаю большое дело, по-настоящему большое, потому что в Израиле к 1996 году не было ни одной институции в нашей отрасли, которая не была бы нашим должником, кредитором, партнером, конкурентом, поставщиком, клиентом и так далее. Было ощущение, что весь израильский IT – это такое болотце, что ты его весь знаешь – совершенно ошибочное ощущение, но оно было.

Я приехал в Россию, где весь российский IT составлял к этому моменту вообще 20 человек, но с другой стороны, мы сидели на каких-то собственных планерках, и Емеля Захаров говорил: «В следующем месяце мы открываемся в Тюмени, в следующем месяце мы открываемся где-то на Урале». И казалось, что можно что-то менять в этой стране, абсолютно свободной и за шесть лет изменившейся до ужаса. В ней не осталось ничего книжного, это было очень важно, это была новая страна, в которой не было ничего книжного. В ней не было даже чековых книжек. Вместо этого уже выпускали кредитные карты. Я подумал, что, как они перескочили эту фазу с чеками, так мы сделаем, чтобы перескочили еще кучу других фаз, и это будет огромная цивилизованная страна. Это, кстати, во многих мелочах в технологическом смысле получилось, потому что, например, в Европе тебя не ждет бесплатный вай-фай в любом кафе, а в Москве ждет.

ГОРАЛИК. Это звучит как модернистский проект.

КУДРЯВЦЕВ. Или как модернизационный. Он не состоялся по многим причинам. Но это ощущение было. Победил Ельцин, было огромное количество людей, которые были готовы работать и что-то делать, и было при этом огромное количество людей, как обычно, которые были работать не готовы. Соответственно ты понимал, что на этом фоне ты очень важен, ты в ответе. Компания «Ситилайн», созданная на коленке, когда никто не понимал, что такое интернет, прожила всего три года, была продана за миллионы, а мы стали серьезными людьми. Ты только что становился сложным израильтянином, а теперь от тебя требовалось стать простым россиянином. И вызов при этом по тяге был не меньше, а равный. И многое было связано с потерями. Постепенно ты понимал, что не можешь вернуться в Израиль, что тебе тесно, что стали теряться связи, ты стал волей-неволей набираться московских рыночных правил. Это была вторая эмиграция. Первую я перенес легко, вторую я перенес легко, но уже стал задумываться о том, что невозможно жить мотыльком. Вот так я и осел в Москве.

ГОРАЛИК. Это очень интересный момент: то есть сейчас ты мыслишь себя как человек, живущий в Москве? В широком смысле этих слов.

КУДРЯВЦЕВ. С годами эта проблема перестала быть настолько актуальной, но в 1996 году и где-то до 2000-го было ощущение, что ты снова отвечаешь за страну. То чувство, которое у меня было в 1988 году, оно в 1998-м полностью вернулось. Это был новый виток лихости и всевозможности, просто по сравнению с израильским он был уже непростым, потому что цена вопроса была другая. Погибали друзья, голодали люди, ну и вообще вес ответственности был другой. Я никогда же не был таким рыночником, уверенным в том, что все построится само. Меня всегда очень мучило, что мы проводим интернет в областях, в которых за вдвое большие деньги привозят колбасу. В Израиле мы ничего не боялись, а здесь вынужденно стали – за себя и за других. Это сделало меня значительно менее легким. И потом это оправдалось.

ГОРАЛИК. Что происходило с текстами?

КУДРЯВЦЕВ. Израиль был процессом обретения новой лексики, новой семантики. А Россия оказалась местом, где этот навык и этот голос, может, был менее востребован объективно, но субъективно был нужнее. Израиль мог его дать, а Россия могла его взять, так казалось. Потому что то, что произошло со страной, отменило все предыдущие способы говорения. Это касалось всех. В каком-то смысле все вернулись поэтому. Огромный, но как бы тайный, никому не известный поэтический бум, совершенно завораживал. Появлялись все. Появлялся «Вавилон», «Арион» и так далее. И казалось, что вот этот поиск нового способа думать, поиск каких-то инструментов очередного усложнения души, языка, среды и так далее, он вернул сюда ужасно многих. Этого соблазна было трудно избежать, в том смысле что трудно сказать: там кончилась советская власть, там меняют мир и единственный русский язык, но нет, я буду в своем Рамат-Гане возделывать свою еврейскую землю… Такой стойкости не нашлось.

ГОРАЛИК. После России это была бы форма аскетизма, я полагаю. Аскет – это определенный склад характера…

КУДРЯВЦЕВ. Да. Это прекрасно, но просто не всякий это может. И так постепенно тут оказались тот же Антон, Аркан, потом Миша Генделев. Но важно, что израильский опыт, спасший меня от ленинградского, в какой-то момент стал давлением. И Москва дала мне возможность в том числе отказаться от части израильского опыта. И, собственно, только она дала мне возможность написать прозу. Для того чтобы ее написать, мне пришлось уехать в Лондон. Этот московский переварившийся с израильским опыт сделал меня в конечном итоге тем, кто я есть. Когда после двух эмиграций я оказался в третьей, я понял, что я знаю, кто я. Технологически и поэтически я знаю, из чего состоит мое мировоззрение, из чего состоит мой язык и, главное, из чего состоит мой герой. А все остальное неважно.

ГОРАЛИК. Мы подошли к началу 2000-х. Давай попробуем двигаться хронологически: там многое происходило, и я боюсь упустить некоторые детали. Например, де-факто мы проговорили период до продажи «Ситилайна». Что было потом?

КУДРЯВЦЕВ. А ничего. В «Ситилайн» в какой-то момент пришли инвесторы, в частности Березовский и другие финансово-промышленные группы, и одним из условий процветания компании было мое взаимодействие с инвесторами и по другим линиям. То есть у меня стали спрашивать советов по тому, как что-то сформулировать в области общественных коммуникаций или в области каких-то разных трюков, а постепенно и выборных сюжетов. Мне это тоже было интересно. Я оказался между телевизионными, газетными и прочими проектами группы «Логоваз», а когда начались выборы, отставки правительства и прочее – то и внутри всего этого. Это не было сознательной карьерой, которую я хотел делать, уже не было карьер, не было должностей. Были люди, которые зарабатывали деньги, были люди, которые зарабатывали власть, а были люди, которые самореализовывались, но непонятно было, как это считать. В этот момент мы полностью потеряли измерение. Когда ты завязан на карьерный или финансовый рост, ты быстро понимаешь: я стал зарабатывать больше, меньше. А когда ты на это не завязан, у тебя сбиваются ориентиры. Ты вроде делаешь одно и то же, но мир изменился и ставки выросли невидимым для тебя образом. Например, для меня было огромным шоком, когда в 2000 году я прилетел из-за границы и меня не пустили в страну, потому что гражданства-то у меня не было, надо было по визе. А у меня здесь семья, дети, друзья. В общем, ничего другого в мире не было. И я оказался на три года невъездным в страну.

ГОРАЛИК. Страшно?

КУДРЯВЦЕВ. Нет. Раздражало. С одной стороны. С другой стороны, можно было, наконец, оценить то, что делаешь. Сделать что-то совсем другое. Я стал писать прозу. Нет, параллельно я занимался каким-то бизнесом в разных странах и еще чем-то, но уже никогда не вовлекая в это по-настоящему душу. Принципиально я все равно делал только то, с чем я согласен или что считал правильным, но душа уже этим была незанята. Собственно, это позволило мне написать «Близнецов», позволило мне выпустить практически подряд в 2001-м и 2005-м поэтические книжки, перестать оглядываться.