Линкольн Чайлд – Труп Гидеона (страница 28)

— Агент Фордис, позвольте мне рассказать вам кое-что. Кое-что новое. Что я не рассказал другим. Хотите это услышать?

— Конечно, хочу.

— Когда мне было тридцать пять, я принял ислам. До этого я был Джозефом Карини, и я был водопроводчиком. Мой дедушка приехал сюда из Италии в 1930 году — пятнадцатилетний ребенок, одетый в лохмотья с долларом в кармане. Он совершил долгое путешествие сюда с Сицилии. В этой стране он всего добился сам, своими силами: устроился на работу, усердно работал, изучал язык, купил дом в Квинсе, женился и воспитал своих детей в хорошем, безопасном, рабочем классе. Для него это было раем по сравнению с коррупцией, нищетой и социальной несправедливостью Сицилии. Он любил эту страну. Мой отец и мать прошли по тому же пути. Нам удалось переехать в пригород — Северный Арлингтон, штат Нью-Джерси. Они были так благодарны за возможности, предоставленные им этой страной! Я тоже. Какая еще страна в мире приветствовала бы нищего пятнадцатилетнего мальчика, который не говорил по-английски, и предоставила бы ему возможности, которым неоткуда было взяться? И здесь я воспользовался теми же свободами, они позволили мне покинуть Католическую церковь, что я сделал по личным причинам, и обратиться в ислам, уехать с запада и, в конце концов, стать имамом этой прекрасной мечети. Это было возможно только в Америке. Даже после 11 сентября к нам, мусульманам, наши соседи продолжили относиться с уважением. Мы были так же напуганы теми террористическими нападениями, как и все остальные. Но на протяжении многих лет нам разрешалось беспрепятственно исповедовать нашу религию.

На этом он замолчал. В наступившей тишине крики и песнопения протестующих начали просачиваться сквозь стены.

— По крайней мере, до сих пор.

— Что могу сказать, это прекрасная патриотическая история, — отозвался Фордис, немного резким тоном, но Гидеон заметил, что небольшая проникновенная речь имама смогла выбить почву из-под ног агента.

Остальная часть интервью хромала и, в конце концов, завела в тупик. Имам настаивал на том, что в мечети не было никаких радикалов. Его паства в основном состояла из новообращенных, и практически все из них были американскими гражданами. Финансирование мечети и школы производилось на добровольных началах, Вся информация касательно этого уже была передана ФБР. Все благотворительные организации были зарегистрированы, и, опять же, все эти записи были предоставлены ФБР. Да, среди прихожан было несколько противников войн в Ираке и Афганистане, но, опять же, некоторые из его прихожан несли службу в Персидском заливе. Да, они преподавали арабский язык, но, в конце концов, это был язык Корана и он не подразумевал некой скрытой приверженности каким-то конкретным политическим взглядам или предрассудкам.

И на этом их время истекло.

26

Покидая мечеть и пробираясь сквозь толпы органов охраны правопорядка, Фордис молчал, заметно помрачнев после допроса имама. Наконец, когда они подошли к «Шевроле Субурбан», у него вырвалось:

— История этого парня выглядит хорошо. На мой взгляд, даже слишком хорошо.

Гидеон кивнул, соглашаясь с ним.

— Строит из себя настоящего Горацио Элджера[30]. Но, если он лжет, то он чертовски в этом хорош. К тому же все его истории достаточно легко проверить.

Гидеон воздержался от комментариев и фраз типа: «Я сразу его раскусил», давая возможность агенту выговориться.

— О, даже не сомневайся, я все это проверю. Но такие парни, как он, обычно всегда осторожны и не оставляют явных следов.

— Возможно, стоит выяснить, почему он покинул католическую церковь.

— И я бы дал тебе десять шансов к одному: он надеется, что мы именно это и сделаем, учитывая то, как он подчеркнул эту часть своего прошлого.

Они приблизились к группе протестующих, загнанных полицией за ограждения, их громкие, сердитые крики, звучали громко и пронзительно в спокойном пустынном воздухе, и действовали на нервы, словно наждачная бумага. Во всеобщей какофонии отдельные голоса слышались то громче, то тише.

Внезапно Фордис остановился и склонил голову.

— Ты это слышишь?

Гидеон замер и затих. Кто-то кричал о каньоне и постройке бомбы.

Они подошли к протестующим. Увидев, что они наконец-то привлекли к себе внимание, участники пикета стали кричать громче и яростнее размахивать плакатами.

— Хорошо, хорошо, мы вас услышали, а теперь замолчите на минуту! — Фордис стал бегло вглядываться в лица толпы и, наконец-то, ткнул пальцем. — Вы! Что вы только что сказали?

Молодая женщина, одетая в западном стиле — сапоги, шляпу и ремень с массивной пряжкой на поясе — вышла вперед.

— Они собираются в Медном Каньоне незадолго до заката...

— Вы сами их видели?

— Да, видела.

— Как вам это удалось?

— Я заметила их с обрыва. Там есть тропа, идущая вдоль самого края, по которой я часто езжу. Оттуда-то я и увидела их, идущих по дну Медного Каньона и несущих материалы для изготовления бомбы. Они строят там бомбу.

— Материалы для изготовления бомбы? Что вы имеете в виду?

— Ну, рюкзаки битком набитые разными вещами. Послушайте, я не шучу, они создают бомбу.

— И часто они попадались вам на глаза? Люди, о которых вы говорите, появляются там систематически?

— Ну… я видела их только один раз, но один раз — это все, что требуется...

— Когда?

— Около полугода назад. И позвольте мне описать вам тех людей...

— Спасибо.

Фордис записал ее имя и адрес, и они направились обратно к машине. Он скользнул за руль, все еще пребывая в бешенстве.

— Очередная пустая трата времени.

— Возможно, и нет, — не согласился Гидеон. — Вдруг эта наводка на каньон выгорит?

Фордис задумался.

— Хм… ладно, может, ее и стоит ее проверить. Но эта женщина просто повторяла слух — она сама этого не видела. Что меня действительно заинтересовало, так это те двое парней, которые вышли за нами из мечети.

— За нами следили?

— А ты их не заметил?

Гидеон покраснел.

— Я даже не оглянулся.

Фордис покачал головой.

— Не знаю, кто они, но я записал длинное видео достаточно хорошего качества.

— Видео? Когда, черт возьми, ты успел снять чертово видео?

Фордис усмехнулся и достал из кармана ручку.

— Девяносто девять долларов, «Шарпер Имидж»[31]. К чему биться, заполнять формы запросов в трех экземплярах и ждать недели, чтобы заполучить официальную видеозапись допроса у NEST, если есть эта чудо-ручка, — он завел двигатель, и его лицо посерьезнело. — Мы и так потеряли три дня. Осталась неделя до Дня-Икс, может быть, даже меньше. И взгляни, что творится вокруг. Только взгляни на этот бардак. Это дерьмо до смерти меня пугает.

Гидеон презрительно взглянул на толпу представителей правоохранительных органов, снующих вокруг. Тем временем Фордис вырулил с парковки, и поддал газа, оставив после себя облако пыли, надолго повисшее в разряженном пустынном воздухе.

27

Майрон Дарт стоял за дорической колонной Мемориала Линкольна, мрачно глядя на гладь мрамора под своими ногами. Хотя это был жаркий ранний летний день — тот тип удушливого, апатичного полудня, который был характерен для Вашингтона, — внутри мемориала было относительно прохладно. Дарт старался не смотреть на статую Линкольна. Что-то в удивительном величии президента, в его мудром и благожелательном взгляде неизменно давило на него, а сейчас он не мог позволить себе испытывать эмоции. Вместо того он обратил свое внимание на текст второго инаугурационного обращения, выгравированного на камне: «С уверенностью в своем праве, в то время как Бог дает нам мудрость распознать это право, давайте стремиться завершить начатый нами труд».

Хорошие слова. Дарт сам себе дал обещание считать их своим девизом в течение следующих нескольких дней. Он устал, как собака, и нуждался во вдохновении. Это была не просто гравировка: эти слова являлись воплощением самой страны. Казалось, что все вокруг разваливается на части: громкие и противоречащие друг другу голоса демагогов, теледикторов и других деятелей средств массовой информации не давали расслабиться. На ум пришли бессмертные строки стихотворения великого Йейтса: «Лишились веры лучшие из нас, у худших же прибавилось лишь силы…»[32]. Этот кризис извлек все самое худшее из его сограждан-американцев. Как грибы после дождя, его страну заполонили личности, желающие нагреть руки на сложившейся ситуации: от мародеров и финансовых спекулянтов до религиозных фанатиков и политических экстремистов. К тому же этот кризис обнажил трусость многих рядовых людей, которым волей-неволей пришлось покинуть свои дома. Что, черт побери, случилось с его любимой страной?

Сейчас ему было некогда думать об этом, он должен был сосредоточиться на работе. Дарт повернулся и вышел из мемориала, ненадолго остановившись на верхней ступеньке. Перед ним до далекого Монумента Вашингтона — чья тень, напоминающая иглу, пересекала газон — простиралась Национальная Аллея. Прилегающий парк был пуст: в нем не было привычных загорающих и туристов. Вместо этого по Конститьюшн-авеню прогрохотала колонна вездеходов, а две дюжины армейских «Хамвеев» были припаркованы за бетонными баррикадами, установленными по всему периметру Эллипса[33]. Нигде поблизости, насколько хватало взгляда, не было видно движения гражданских машин. На деревьях трепетали листья, а вдали завывали сирены, и их пронзительные голоса то взлетали, то ниспадали в однообразной постапокалиптической колыбельной.