Линкольн Чайлд – Голубой лабиринт (страница 62)

— В последние дни я не обращал особого внимания на подобные документы. Это чудо, что я вообще о нем вспомнил. Знаете ли, мне восемьдесят пять лет, и память моя уже не та, что раньше.

Марго села в кресло, пытаясь взять под контроль свои чувства. Выражение злости перед Йоргенсеном ни к чему хорошему не приведет. «Лучше быть честной», — подумала она.

— Доктор Йоргенсен, у меня есть друг, который серьезно болен. На самом деле, он умирает.

Медленный, заинтересованный кивок.

— Единственное, что может его спасти — это экстракт из этого растения. Американской тисмии.

Йоргенсен нахмурился.

— Моя дорогая девочка... — начал он. Марго с трудом сглотнула: подобное обращение выводило ее из себя, — вы же не можете говорить это всерьез. Если это растение действительно может спасти его жизнь, могу ли я увидеть медицинское заключение на этот счет, подписанное его лечащим врачом?

— Позвольте мне объяснить. Мой друг был отравлен веществом, которого давно нет в медицинском обороте. Но в архивах изобретателя этого яда мы нашли формулу противоядия, и экстракт американской тисмии должен входить в его состав. Об этом не знает ни один врач на земле.

— Простите, но это звучит как полная чушь.

— Я обещаю...

— Но даже если бы это было законно, — продолжил он, перебив ее, — я никогда бы не допустил уничтожения образца исчезнувшего растения — последнего в своем роде — для создания одной порции лекарства. В чем ценность обычной человеческой жизни перед лицом последнего существующего экземпляра вымершего растения?

— Вы... — Марго взглянула на его лицо, перекошенное явными признаками крайнего неодобрения. Она была поражена его фразой, которой он так обыденно выразил то, что научный образец стоит больше, чем человеческая жизнь. Она сделала вывод, что никогда не сможет понять этого человека.

Марго лихорадочно размышляла. Она посещала Хранилище гербария много лет назад и помнила, что фактически его вход был защищен только кодовым замком. Комбинации таких замков в целях безопасности менялись на регулярной основе. Она посмотрела на Йоргенсена. Он скрестил руки на груди и нахмурился, глядя на нее и ожидая, пока она закончит то, что начала говорить.

Он сказал, что его память стала не столь острой, как в былые дни. Эта деталь сейчас имела ключевое значение. Марго бегло осмотрела кабинет. Наверняка, он записал комбинацию от замка Хранилища гербария, чтобы не забыть ее. Но где он мог ее зафиксировать? В книге? На его столе? Она вспомнила старый фильм Хичкока «Марни», где бизнесмен держал шифр к своему сейфу в запертом ящике рабочего стола. Записанная комбинация могла находиться в тысяче мест даже здесь, в небольшом кабинете. Марго понадеялась, что есть шанс заставить его раскрыть свой тайник.

— Доктор Грин, вам еще что-то нужно?

Марго знала, что если она быстро что-нибудь не придумает, то никогда не попадет в это хранилище... и Пендергаст умрет. Ставки были слишком высоки.

Она пристально посмотрела на Йоргенсена.

— Где вы прячете комбинацию к Хранилищу?

По его лицу пробежала неуловимая гамма чувств, взгляд снова сконцентрировался на Марго.

— Какой оскорбительный вопрос! Знаете, я потратил на вас уже достаточно времени. Хорошего дня, доктор Грин.

Опешив от собственной наглости, Марго растерянно поднялась и вышла из кабинета. Но в тот краткий миг, когда Йоргенсен прикрикнул на нее, его глаза невольно посмотрели на точку, расположенную выше головы посетительницы. Повернувшись и собравшись уходить, Марго заметила, что на том месте, куда посмотрел старый ученый, висела небольшая ботаническая гравюра в рамке.

В женщине вновь загорелась надежда. Возможно, за этой картиной находился сейф, в котором Йоргенсен держал комбинацию? Но как выкурить этого проклятого старикашку из собственного кабинета? А даже если Марго это удастся, и она действительно обнаружит за этой картиной сейф, каким образом она сможет его открыть? Собственная самонадеянность поражала ее, но она продолжала размышлять, и мысли ее упирались в одно вполне конкретное препятствие: даже если ей удастся раздобыть шифр к сейфу, дальше дело будет стоять за походом в Хранилище. А Хранилище расположено глубоко в подвалах музея…

И все же Марго чувствовала, что обязана попробовать.

В коридоре она остановилась. Может, стоит сорвать пожарную сигнализацию? Но это спровоцирует эвакуацию всего крыла и, без сомнения, она попадет в неприятности.

Марго продолжала идти по коридору, минуя кабинеты и лаборатории. Сейчас все еще было время обеда, и эта часть музея относительно обезлюдела. В одной из опустевших лабораторий Марго заметила внутренний телефон. Посмотрев на него, она быстро нырнула внутрь. Она могла позвонить Йоргенсену, представившись чьим-то секретарем, и попросить его прийти на встречу. И все же… этот план казался провальным — Йоргенсен вовсе не был похож на того, кто любил публичность и часто выходил из своего кабинета на встречу с кем-либо. В основном приходили к нему. К тому же существует вероятность, что он знаком с большинством голосов секретарей тех людей, которые могли бы вызвать его на встречу.

Но ведь должен же быть способ как-то выманить его из кабинета! Или, быть может, стоит заставить его выйти с помощью злости? К примеру, вынудить его покинуть кабинет, чтобы обсудить некое возмущающее событие с коллегой? Или…

Она подняла трубку. Но вместо звонка Йоргенсену она позвонила в офис Фрисби. Маскируя свой голос, она холодно произнесла:

— Это кабинет кафедры ботаники. Могу я поговорить с доктором Фрисби? У нас возникла проблема.

Мгновением позже на том конце провода послышался запыхавшийся голос доктора Фрисби.

— Да, что случилось?

— Мы получили ваше уведомление о той женщине, докторе Грин, — с прежней отстраненностью произнесла Марго, сделав свой голос приглушенным и низким.

— И что с ней не так? Надеюсь, что она вас там не беспокоит?

— Вы знаете старого доктора Йоргенсена? Он хороший друг доктора Грин. Я боюсь, что он планирует ослушаться ваших указаний и дать ей доступ к коллекции. Он все утро ругался на ваш указ. Я упоминаю об этом только потому, что мы не хотим неприятностей, а вы знаете, как может быть трудно с доктором Йоргенсеном…

Фрисби бросил трубку. Марго осталась ждать в пустой лаборатории с полуоткрытой дверью. Через несколько минут она услышала чье-то недовольное бормотание, и вскоре разъяренный Йоргенсен прошествовал мимо, его лицо раскраснелось от генва, но выглядел он на редкость крепким для своего возраста. Без сомнения, он направился в офис Фрисби, чтобы поставить того на место.

Марго быстро миновала коридор и, к своему облегчению, обнаружила, что дверь его кабинета осталась настежь открытой — видимо, он даже не подумал, что следует запереть ее. Марго проникла внутрь, слегка прикрыла дверь и отодвинула от стены ботаническую гравюру.

Ничего. Сейфа не было — просто глухая стена.

Марго почувствовала себя раздавленной. Почему же он посмотрел в этом направлении? На стене больше ничего не было. Может быть, это был просто случайный взгляд, а она уцепилась за соломинку?

Отчаявшись, Марго уже собиралась опустить картину обратно, когда заметила кусок бумаги со списком чисел, приклеенный к задней части рамы. Все числа на нем были зачеркнуты, кроме последнего.

56

Алоизий Пендергаст лежал в постели, сохраняя неподвижность, насколько возможно. Каждое движение, даже малейшее, казалось агонией. Простой вдох достаточного количества воздуха для насыщения крови кислородом вонзал раскаленные добела иглы боли в мускулы и нервы его груди. Он чувствовал присутствие чего-то темного, ожидавшего у подножия его постели. Суккуб в любой момент был готов взобраться на него и задушить. Но всякий раз, когда Пендергаст пытался взглянуть на него, тот исчезал, только для того, чтобы вновь появиться, когда он отвернется.

Он попытался заставить боль уйти, погрузившись в обстановку своей спальни и пристально вглядевшись в картину на противоположной стене, в которой раньше он часто находил утешение. То была поздняя работа Тернера[149] «Шхуна у Бичи-Хед», на которой художник мастерски изобразил хлопья пены и яростный шторм, рвущий паруса корабля. Иногда Пендергаст мог затеряться на несколько часов в многочисленных прорисованных слоях света и тени. Но сейчас боль и отвратительная вонь гниющих лилий — насыщенная, приторно-сладкая, как смрад гниющей плоти — сделали подобный психический побег невозможным.

Все его привычные механизмы преодоления эмоциональной или физической травмы разносились проклятой болезнью в пух и прах. Ситуацию ухудшало то, что морфий уже перестал действовать, а вводить его повторно нельзя было еще целый час. Предстоял час чистейшей агонии, который не принесет ничего, кроме пейзажа боли, бесконечно раскинувшегося во все стороны.

Но даже на этой — самой тяжелой — стадии своей болезни Пендергаст знал, что недуг, поразивший его, имеет свои приливы и отливы. Если он сможет пережить этот нынешний натиск боли, то со временем пытка прекратится, сменившись временным облегчением. Тогда он сможет снова дышать, говорить, вставать с кровати и даже передвигаться. Но потом волна боли снова нахлынет, как она делала это постоянно, с каждым разом становясь все хуже и продолжительнее, чем раньше. С замиранием сердца Пендергаст чувствовал, что рано или поздно — уже в ближайшем будущем — возрастающая боль прекратит отступать, и тогда придет конец.