Линда Сауле – Помутнение (страница 57)

2. Мы не то что расстались, не обоюдно было. Она долго терпела, ждала, пока я раскачаюсь. Ей в июне тридцать два, старше меня на четыре года, она хотела ребенка, а я сам ребенок. Развитие эмоциональное где-то там, на мосту остановилось. То есть в районе мозга мне по-прежнему 17 лет. Это во всем – как я себя веду, как говорю, что мне интересно, с кем я – а я вожусь с молодежным театром местным, все младше, до десяти лет разницы. Я не меняюсь, ничего не меняю, никуда не езжу, лишний раз стараюсь не дергаться. Иногда, когда приходится, это – стресс. Стресс – это любая ситуация, когда надо вести себя по-взрослому, решать. Это не ко мне. Хотите, стану вашим мимозным знакомым, мимозным лучшим другом? Может, не самым лучшим, но самым мимозным. Может, у вас уже есть такой. Не съехал от родителей в свои почти тридцать. Или не съехала. Нет карьеры, а то и вообще не работает. Детей не планирует. И на все находит оправдания. Причем железные. Синдром отложенной жизни называется. Спорить бесполезно – будет смотреть снисходительно, закатывать глаза. Когда-нибудь станет Наполеоном. Или Наполеоншей. Но не сегодня. Сегодня надо досмотреть сериал.

3. Свои оправдания я находил в правильных местах, в книжках. У одного румына, например, философа. Он жил на подачки и принципиально не работал. Писал, что, когда все время думаешь о смерти, нельзя иметь профессию. Чоран его фамилия.

4. Или вот моя любимая книга тогда – «Ниже нуля», про таких инфантилов. В 17 не считал просто иронии. Думал, так жить можно. И можно, можно, конечно, когда родители богатые и оба без рака. И даже так – надо уметь остановиться. У меня не получилось. Сейчас доживаю юность. С 17, получается, до 22 ее не было. Мать как раз болела. Я поступил в Питер, но вернулся, чтобы побыть с ней, когда она вышла из ремиссии. Я читал, я писал, иногда платили, смотрел кино, строил какие-то планы, но без реального выражения, нормально так понастроил. Сейчас мне 27, почти 28, но есть как бы взрослые и есть я. Взрослые всем заправляют и везде успевают, все умеют. У них по крайней мере работа, супруги, дети. Мещанские штучки. Я не завидую. Было бы чему. Работают плохо, детей растят как попало, изменяют, вообще постоянно врут – и никаких последствий, безнаказанно – и себе врут. Я себя не обманываю, пишу как есть. Раньше я их ненавидел и себя, таких, как я. Говорят, это лишнее, но мне помогало писать. Я все, что написал, написал потому, что ненавидел. Из художественного, по крайней мере. Стоял на маргинальной позиции, изливался. И герои мои были шизофреники и покойники, мертвые мещане. А сейчас затык. И нет ненависти. Вообще ничего нет.

5. Пытаюсь вспомнить, как я тогда вышел, и хоть что-нибудь параллельно писать. Я расскажу про мать, попробую. Мать звали Наташей. Сложно о ней что-то определенное написать. Не знаю почему. Она была мягкой силой. Когда меня госпитализировали с почечной коликой и врач требовал взятку, чтобы меня перевели в областную, где есть аппаратура дробить камни в почках, она приехала договариваться, уже больная, с калоприемником, вся такая милая, но прям на взводе. Меня перевели на следующий день. Она умерла меньше чем через год, но в тот день была очень бойкой. В платье длинном в горошек, ходила чуть ссутулившись, с сумочкой, держала ее двумя руками, поджимала так к груди. У нее короткая стрижка была, потому что, понятно, волосы с химией особо не отпустишь. Помню, как пытался найти какое-то объяснение ее болезни – еще тогда, в 17. Рак – это ведь генетическое. Факторы риска влияют, но в основном это генетика. Проблема в том, что генетика – это слишком сложно, когда тебе 17, поэтому в ход идет магическое мышление, когда ты ищешь всему какие-то эзотерические объяснения. Мне приснился тогда сон: там был священник и мать, и он положил ей на язык эту плоскую круглую штуку. Я сначала думал, это просвирки, но просвирки – это другое, а круглые-плоские – это гостии, тоже какой-то освященный хлеб, но у католиков. Во сне мать съела эту гостию, и это оказался кусочек бога, и он в нее врос внутри и вызвал рак или оказался раком, и я это как-то почувствовал и пытался ее с отцом предупредить, но меня не слушали, мне там пять или типа того. Я не придавал значения снам и сейчас не придаю, но тогда я был в таком состоянии, что мне все на свете казалось важным, все имело значение, еще до моста, весной, может. Все-таки, наверное, не магическое мышление, а суеверие, так точнее. И я, в общем, пытался у матери аккуратно узнать, не ела ли она гостии, я ведь понятия не имел, что это католическая история. Крекер такой, поняла? Не поняла, не было такого. Ну, тонкий такой, кругляшок. Точно не было? Не было. И я помню хорошо, где этот образ впервые увидел. У тетки моей кассета была, VHS, подписанная просто: «Супермен». Это первый класс мой. Я у нее стянул. Дома тоже видак, вставил, смотрю – непонятно что, люди копошатся, орут, все красное, а я тогда секс не признавал как вид деятельности. Качество еще ужас. Мотаю, ищу Супермена, а там в конце врезка – просто статичный план, очередь, человек подходит к священнику, высовывает язык, священник ему кладет гостию, следующий подходит, и еще, и еще, и еще, и потом конец. Получается, причастие подзаписали к порно или наоборот. Я потом эту кассету проматывал туда-сюда на предмет Супермена, так и не нашел, ну и забил, но крекер застрял этот, плоть эта господня, тонко нарезанная.

6. По кассетам. В детстве я с ума сходил по фильмам ужасов, мультфильмам и всякому ИЗО с монстрами. Диапазон был от Битлджуса до дракона Блейка. Это даже до школы. И был видеопрокат, салон в подвальчике, я выпрашивал у родителей «Байки из склепа», Чаки, Крюгера, но смотрел через раз, страшно было. Там кишки выпускали, а я хотел добрых монстров. Раньше в выдвижном шкафчике в старом зале у нас лежал анатомический скелет младенца. Беззубый, с огромными глазницами, очень реалистичный, желтоватый такой, с треснутым черепом, это была моя любимая игрушка, которую мне не давали. Я ему руку оторвал. Потом он куда-то пропал, и это был финиш. Я так тяжело переживал потерю, хотел сам поскорее стать скелетом, типа ведущего «Баек из склепа», и помню один день, вечер, не знаю, но светло было: мы с матерью идем через парк по тропинке за детской поликлиникой в сторону дома, и я ее допытываю, мы точно станем скелетами? Станем. А когда? Умрем и станем. Это долго! Долго. Но мы живем не в идеальном мире.

7. Мать не манипулировала. Вот что лучше всего ее описывает. Она просила и объясняла. И была очень доверчивой. И умела жить, получать удовольствие от жизни. Я многое у нее перенял, почти все, кроме этого.

8. Кто-то из преподавателей в питерском университете кино и телевидения (теперь это институт) на одной из пар сказал, что мы не можем не любить Вуди Аллена, режиссера. Аллен – невротик, и мы все тоже, раз мы выбрали как специальность киноведение, то есть должны как минимум сочувствовать его героям. Тогда я не согласился, но тогда это было и неактуально. Смысл в чем: хрестоматийный невротик – это как раз ребенок, который вырос и не разобрался, как быть взрослым, и не просто остался ребенком, а именно вот осознал, что не вырос, и страдает с этим. Тогда мне было 19, какие-то вещи тебе в этом возрасте спускают, от тебя в принципе не требуют большой взрослости. Если что, сам бей в колокол, такое правило. Или смотри на сверстников и не отставай. Это вроде несложно, хотя не знаю. Я в этой гонке не участвую.

9. Мой любимый стоик – мой отец. Марк Аврелий по сравнению с ним Вуди Аллен. Он делает то, что должен, как он считает, или о чем его попросили, и никогда не жалуется. Вообще никогда. Из-за этого люди ездят у него на шее. Я, например. Мне кажется, он не умеет говорить «нет». Но его несгибаемость – что-то нечеловеческое. Когда мать заболела – и все пять лет – он был колонной, на которой стояла семья. Я смотрел на него, и мне становилось легче. Я бы без него вообще рассыпался. Он – живое воплощение воли. Я почти уверен, что в моем поколении таких людей нет. И при всем при этом он тоже человек очень мягкого характера, еще мягче, чем был у матери, такой плюш со стержнем. Я люблю своего отца. Его зовут Михаил.

10. Саша – еще один. Он лучше всех. И тоже невротик. Мы познакомились на сходке анимешников, когда нам было по 14. Я расклеился на годовщину материной смерти, но из-за другого – там дела сердечные были, – и он мне купил билет на «Мизантропа» в «Гоголь-центр». Вот Альцест – наш герой. Он тоже невротик. И инфантил. И ненавидит брехунов и лицемеров. И красивый, как Александр Горчилин. Мы тоже ничего. У Саши голова холоднее, и он не страдает СДВГ, нормально держит фокус, работает, с 18 лет в Ельце не живет. Саша вырос.

11. Меня только носогубки выдают.

12. Не знаю, была у меня вообще депрессия или нет. Крыша подтекала, но я ею не занимался. Один раз сходил в детскую поликлинику к психологу. Даже приблизительно не помню, о чем говорили. Должен был прийти еще, но мне 17 было, вокруг дети, странно. Думал, исполнится 18, пойду во взрослую, но к 18 не до этого стало, у меня в принципе ни на что сил не было. Помню, я очень много спал или просто лежал в постели. Я бы пошел сейчас к специалисту, к хорошему, но у меня нет денег. И жалоб в принципе нет, кроме апатии. Мне нужен не врач, а просто человек, чтоб стоял надо мной с кнутом, пока я работаю. В 18 меня стали публиковать. Писал про что-то, понятное лично мне, типа эссе про картину Мунка, на которой его больная сестра в постели. Взял псевдоним. Дессе остроумнее и увереннее меня, стопроцентный циник. Мне в последнее время сложно писать отчасти из-за разницы между нами. Я ведь, наоборот, все мягче и мягче становлюсь. Это у меня от родителей. У Дессе на все есть готовое мнение, а я не могу решить, с сахаром чай или без сахара, грубо говоря. Иногда читаю Витю Вилисова и хочу так же зло и небрежно. Постоянно приходится мимикрировать. И Дессе уже никуда не денется, под псевдонимом книга вышла. Изначально маска делала меня работоспособным, а сейчас – вот. Надо что-то придумывать, потому что когда не пишется – это самое позорное. То хоть надежда есть, а то вылезает комплекс неполноценности, и все. Начинаю сравнивать себя с другими, и так одно за другое – впадаю в депрессию, но не в клиническом смысле, а в смысле мужскую депрессию. Вообще, так звучит комично – «мужская депрессия». Как что-то волосатое. Ой, да, культура постоянно утешает неуверенных в себе мужиков – в «Крестном отце», «Таксисте». В «Бойцовском клубе» особенно. Мужики снимают про мужиков с тем посылом, мол, мужик всегда может отыграться, ты всегда можешь отыграться. Но правда в том, что у тебя нет папы-гангстера и склада оружейного в подвале нет. Если у тебя какие-то тестостероновые загоны, это навсегда. Никакой тренер ни из какой качалки не сделает из тебя альфа-самца. Это все в башке. Альфа-самец – это Барак Обама.