Линда Сауле – Помутнение (страница 50)

Просто так часто случалось, что я рекомендовала Марине или другим людям какой-то фильм, где герои вели себя ровно как по этим книжкам, и мне так хотелось, чтобы у них все было хорошо, потому что я видела, что у них все плохо, и могла объяснить почему, и могла даже примерно предположить, как им нужно действовать. А мне в ответ говорили, что они бесятся с жиру. Что не может быть, чтобы взрослому человеку просто всю жизнь надо было слышать «я тебя люблю». Ну что за фигня, в самом деле?

На самом деле я и этому когда-то нашла рациональное объяснение, но оно заставило меня любить людей немного меньше – а я сейчас очень хочу любить людей. Дело в том, что мы слишком верим в некоторые очевидные вещи, исходящие из личного опыта, и нам трудно представить, что у кого-то может быть по-другому. И этим на самом деле страдают самые тонкие, самые просвещенные члены общества. То есть можно одной рукой, например, топить за права женщин, а другой рукой писать: «Ну что такое болезненные месячные, мне кажется, это все раздуто поп-культурой – ПМС выдумали мужчины, чтобы троллить девушек за их псевдоэмоциональность».

Кто такое пишет? – спросите вы. Я счастлива заявить, что все меньше и меньше людей – но среди них, например, Марина. Все университетские годы я безуспешно пыталась донести, что это не я какое-то ужасное исключение («Ну сходи к доктору, в конце концов», – раздраженно говорила она) – а ей повезло.

У Марины в голове вообще никогда не укладывалось, что ей в чем-то повезло больше, чем другим.

Я как-то сказала Марине, стараясь, чтобы это прозвучало как шутка, что она напоминает мне какую-нибудь английскую графиню из «Аббатства Даунтон», которая одним «добрый день» может дать понять, как сильно она тебя ненавидит.

– Цивилизованные люди этим и отличаются, – смеясь, ответила она.

– Чем, ненавистью к ближнему?

Могло ли быть правдой, что Марина меня ненавидела? Нет, в ее представлении я вряд ли значила так много.

Скорее всего, я раздражаюсь просто потому, что знаю, что Марина права.

Мне нужно написать что-нибудь шутливое, что-нибудь примирительное: «Да, тебя очень тяжело терпеть, да, Марина, ты совершенно невыносима, да». Но мне не хочется, и я откладываю телефон.

Пока мы не общаемся – в обыкновенном режиме, так сказать, – я прекрасно могу сформулировать свои мысли. Я могу связно объяснить, что я не собираюсь назначать себе медикаменты, что я понимаю, что диагностировать свои ментальные проблемы так же сомнительно, как диагностировать проблемы физические. Я могу также напомнить, что даже самый хороший психолог будет в первую очередь использовать те же самые диагностические инструменты, которые можно найти в интернете, те же самые опросники. Я не говорю о тестах типа «Какой вы сегодня персонаж из фильма?», которые сама делаю для работы.

И мне кажется, что лет пять или шесть назад я бы сказала это все Марине. Года три… нет, я беру слишком близко. Года четыре назад я бы ей позвонила и мы бы обсудили все это лично. Но теперь мне не хочется ни звонить, ни писать. Странно, что мне так сильно хочется общаться временами – так сильно, что я разговариваю сама с собой, – но как только дело доходит до и без того редкого разговора с Мариной где-нибудь среди ночи, когда я уже почти сплю, я не могу и не хочу ничего формулировать. Это как-то эгоистично, наверное, быть готовой разговаривать строго определенное время и на строго определенные темы.

Родители считали, что мне стоит поступать в институт попроще (все равно с моим иммунитетом толку от меня не будет), но, к сожалению, я с самого детства представляла себе, как буду ходить именно в наш местный университет, когда вырасту, и другие перспективы интересовали меня мало. Как-то раз, проходя мимо нашего корпуса, я поймала себя на неприятной мысли: кажется, мое желание учиться здесь основывалось в первую очередь на том, что мне нравилось большое зловещее здание девятнадцатого века. Трудно было себе представить несоответствие формы и содержания – я была уверена, что застану самых интересных преподавателей, с которыми можно будет вести самые интеллектуальные дискуссии.

Дело было, наверное, еще в том, что я выросла в окружении взрослых, которые ожидали от меня взрослых поступков и мнений с раннего возраста. Именно потому, что все были такими разумными и рассудительными, что никто никогда не скандалил, я до недавнего времени думала, что это аномалия. Позже мне стало понятно, что в моей семье никто не умел и не хотел разбираться в чувствах. Все, что говорилось и делалось, было абсолютно доброжелательно и без всякого дурного умысла, исключительно с желанием сделать как лучше. Все это в большинстве случаев даже было правильно, но несколько преждевременно. Когда меня – в мои редкие посещения – дразнили в школе, дома, не дав проплакаться, мне читали умную и длинную лекцию о том, как нужно просто перестать обращать на это внимание, быть выше дураков и их глупостей. Когда ушел дедушка, все сделали умные лица и обменивались репликами о том, как надо быть выше обид и жить дальше. Меня где-то, наверное, восхищала стойкость мамы и бабушки, пока несколько месяцев спустя я не застала каждую по отдельности рыдающей; каждая повысила на меня голос, будто их обида была не только их слабостью, но и моей виной.

Я сделала вывод, что если мне достается – то, скорее всего, я чем-то это заслужила; что моя жизнь всегда будет связана с каким-то количеством сопротивления и совершенно рукотворных неудобств, в основном создаваемых людьми, которым я неудобна и непонятна. Я буду бороться за оценки, спорить с друзьями, строить отношения, преодолевая невзгоды. Это нормально и правильно. Я просто не имею права просить от кого-то, чтобы меня принимали такой, какая я есть, тем более что по большей части все желают мне только добра. Во всяком случае, так они говорят.

Когда Марина уехала в свою первую магистратуру, мне оставалось еще два года в университете, и я поняла, что уже очень отвыкла быть одна. Я исправно ходила на все тусовки, куда мы ходили вместе с Мариной, я посещала все заседания всех студенческих клубов. У нас было очень мало пар, и я даже не так часто ездила в университет, и знакомых лиц становилось все меньше. С одной стороны, мне нравилось иметь больше свободного времени. С другой – мне было еще не совсем понятно, что с ним делать. Я была в том блаженном состоянии, когда еще не осознаешь, что да, уже можно искать нормальную работу, и да, никакой команды искать работу извне тебе никто не даст. Я говорила уже, кажется, что у нас никогда не было много денег, так что это может прозвучать парадоксально – и тем не менее. У меня никогда не было амбициозных целей, я никогда специально ни на что не копила, я сразу решила исходить из того, что денег у меня, скорее всего, будет немного и я буду на них прилично жить, по возможности не изводя себя мечтами и планами. Иногда это работало.

(Теперь, когда я об этом думаю, я понимаю, что должна быть благодарна за свою повышенную стипендию в университете и две других повышенных стипендии, которые получала вместе с Мариной. Раньше я благодарила за них Марину, потому что она заставила меня собрать пакет документов, в которых я ничего не понимала, и объяснила, как правильно написать работы, чтобы они понравились жюри. Сейчас мне впервые пришло в голову, что, возможно, это действительно были неплохие работы. Нужно будет как-нибудь их просмотреть.

Тем не менее, как я уже говорила, я никогда не была особенно талантливой, и это меня устраивало. Наверное, этим я выгодно оттеняла действительно талантливых людей. Наверное, именно это им во мне и нравилось.)

Будет, впрочем, враньем сказать, что я совсем не заметила отсутствия Марины и ее кошелька на некогда совместных мероприятиях (как сделать так, чтобы это не звучало меркантильно?). Я внезапно поняла, что мне необязательно все время пробовать что-то новое и вдвое дороже того, что я реально могу себе позволить, не жертвуя всеми своими деньгами на перекус.

Да, тогда мы чаще пересекались с Денисом, он регулярно предлагал то пройтись после пар, раз уж все равно ехать домой вместе, то зайти куда-нибудь посидеть. Я согласилась на кафе всего один раз и ненавидела себя все полтора часа, что мы там провели: я почему-то перестала понимать, чего мне хочется, как люди заказывают еду и о чем разговаривают. Денис, очевидно, тоже не понимал, что со мной произошло. Я была совершенно уверена, что он больше не захочет меня видеть, – и сохраняла эту уверенность, хотя он продолжал и продолжал меня куда-то звать. Я совсем себя не знала тогда, не знала, что мне нужно и почему.

Иногда я думаю, что людям до определенного возраста надо просто запретить принимать решения – они все равно не в состоянии это делать. Сейчас все пишут, что, мол, лобные доли мозга созревают минимум до двадцати пяти – и не успела я привыкнуть к этой информации, как двадцать пять сменилось на тридцать, а позже на всю жизнь. Так или иначе, в двадцать один у тебя нет никакого опыта, никаких мыслей, ни черта. Только сотканные нейросетью из книг и фильмов заблуждения по поводу всего. Так можно жить только при условии, что никогда и ни о чем не будешь задумываться, ни у кого не будешь просить совета и, соответственно, никого ни в чем не сможешь обвинить.