Линда Сауле – Помутнение (страница 49)
Было странно, что я уже совсем не могла думать об этой комнате как о своей детской. Обои были те же, те же коробки громоздились на двух шкафах. Чтобы до них добраться, мне надо будет влезть на табуретку – но главное, конечно, не они. Главное – это все, что не принадлежит мне.
Есть все же какое-то странное удовольствие в том, чтобы лишний раз не убрать, понаблюдать за накоплением пыли, а потом с особым рвением отдраить все, чтобы была видна разница «было – стало». Мне приходится останавливаться, чтобы подышать, но я снимаю с постели постельное, сгребаю в кучу вещи. Я не смотрю на каждую из них по отдельности, как советуют, чтобы почувствовать ее энергию или что-то там еще. Стопка аккуратно сложенных вещей из шкафа у меня в руках совершенно чужая (я помню, как их стирала). Я добавляю сверху кучку одежды со стула, не складывая ничего. Может, это потому, что моих вещей здесь нет. Стала бы я обращаться нежнее с тряпками, которые когда-то носила сама? Не знаю.
Так много одежды для человека, который не хотел выходить на улицу.
Мне приходит в голову, что белье нужно бы постирать, но потом я представляю, что мне придется его доставать, развешивать и сушить, а это значит, что оно еще бог знает сколько будет оставаться здесь. Да, нормальный человек сделал бы все это уже очень давно, все было бы перестирано, рассортировано и отправлено на благотворительность, а не выброшено просто так. Нормальный человек оставил бы что-то себе на память. Может, впрочем, это не нормальный человек, а идеальное существо, которых в мире не бывает, и мне не о чем беспокоиться. Мне так или иначе нужно закончить, не думая о совершенстве, экологии и благе других людей.
У меня в руках задерживаются несколько толстых блокнотов, и я цепенею. Внутри черновики, нечитабельный мальчишеский почерк, только и можно понять, что написано в столбик. Жечь это будет слишком драматично, но что-то сделать нужно, и я сажусь на кровать, сразу же снова чувствуя себя не то ребенком, не то подростком – сколько времени было здесь потрачено на чтение, просмотры, игру на гитаре, – и начинаю методично извлекать из блокнотов по несколько листов и рвать их так мелко, как получится. Я даже не пытаюсь ничего расшифровать.
Кто-то мог бы подумать, что это жестоко, но, наверное, это не самое жестокое, что происходило в этой комнате. Кроме того, знай я заранее, что умру, я бы точно так же поступила со своими собственными записями. Я не хочу, чтобы они жили какой-то отдельной от меня жизнью. Я понимаю, что это глупые фантазии, что кто-то обнаружил бы Сашины стихи (или мои через много лет) на свалке, и они показались бы нашедшему гениальными, и были бы опубликованы, и все бы гадали о том, кто этот неизвестный автор. Это напоминает мне один триллер, который я посмотрела недавно, – где сотрудники музея случайно обнаружили мрачные картины одинокого пожилого мужчины, который недавно умер, и картины эти стали убивать всех причастных к находке, одного за другим, пока никого не осталось.
Я все пакую и иду выносить мусор, и все остается возле мусорных контейнеров. На улице, как назло, полно людей, и я еще больше чувствую себя преступницей и зачем-то нервно оглядываюсь: что, если кто-то догадается, чьи вещи я выбрасываю и почему? Меня больше всего пугало, что по дороге туда мне встретится соседка, которая со своим инфракрасным зрением обязательно определит содержимое моих пакетов. Я, пожалуй, даже не сразу пойду домой – мне нужен свежий воздух. Если бы кто-то сказал мне, что я не только буду снова здесь жить, но и начну наводить порядок там, куда заходить не следует, мне бы стало очень страшно. Прямо как сейчас. Страшнее всего становится тогда, когда все уже произошло.
То ли сегодня на улице объективно прохладнее, то ли меня субъективно морозит, но уже скоро мне хочется обратно домой, и я возвращаюсь, аккуратно закрываю дверь во вторую комнату (хорошенького понемножку) и иду заваривать себе чай. Пока вода греется, я не могу найти себе места – обычно мне легко сесть и прикипеть к стулу на любое количество времени, но сейчас у меня внутри все дергается и мозг все время посылает команды двигаться в надежде, что я пойму, чего он от меня хочет. Я понимаю. У меня стресс, и мне надо куда-то деть адреналин, потому что по-хорошему надо было дождаться стресса и тогда уже перетапливать все это с помощью уборки – но что поделаешь с тем, что уборка сама по себе стресс?
Вернувшись, я смотрю на комнату, разграбленную, голую. Мне по-прежнему трудно поверить, что когда-то это была комната моей бабушки, где жила и спала она, где жила и спала я, когда оставалась здесь в детстве. Единственное, что мне оставалось сделать, – это начать в знак протеста срывать обои, как героиня классического американского рассказа. (Жаль, что обои были не желтые.)
Иногда меня очень раздражает, что фрагменты прошлого нельзя не то что изменить – нельзя передвинуть в более логичную последовательность, пошевелить совсем чуть-чуть, чтобы все легло красивее.
Нет, мне определенно было лучше и легче после прогулки и физического труда. Я почти решила, что сегодня у меня будут силы еще на что-то существенное, но, конечно, это был преждевременный вывод.
Вместо этого я плакала.
Я плакала и параллельно пыталась объяснить себе, что это нормально, что люди плачут, что все реагируют на болезненные воспоминания по-разному. Что у некоторых чувствительность просыпается от конкретных напоминаний об утратах, даже если они уже давно о них не вспоминают осознанно.
Наверное, было бы логичнее плакать после кладбища. И вернувшись в квартиру, которая напоминала мне кладбище, тоже.
Когда нас еще заботили вопросы внешности, Марина меня поддерживала; она любила говорить, что у меня освежающе мальчишеский стиль, когда я жаловалась, что плохо смотрюсь в платье. (Отказаться от платьев было лучшим решением в жизни.) Я была маленькой, сутулой, с широкими для своей маленькой фигуры плечами, без всякой груди, и платья на мне висели даже не как на вешалке – как на спинке стула. Меня до сих пор иногда принимают за мальчика.
Я помню, что Саша ни разу ничего не сказал по поводу моей внешности – кроме предполагаемого сценарием «моя красавица», когда мы были влюблены. Я знаю, что этот вопрос поднимался и активно комментировался у нас на потоке: в конце концов, Саша был красавец, поэт и активист, а я была я. Справедливости ради меня никто никогда не ненавидел, меня не обижали и не унижали – мне кажется, это лучшее, на что можно рассчитывать, и жаловаться, что тебя не замечают случайные люди, имеет смысл только в каком-то конкретном возрасте и очень недолго.
Саша тоже накинул на меня свою сеть – если раньше со мной вежливо здоровались, то теперь стали и улыбаться. Меня все это смущало. Я представляла себе логику среднего моего однокурсника: нет, конечно, понятно было бы, если бы Саша и Марина, хотя нет, Марина, конечно, ту мач, она СЛИШКОМ, такие не уживутся вместе: слишком яркие, слишком энергичные, а вот Конюхова – это интересный выбор, выбор, дающий надежду миллионам гетеросексуальных женщин по всему миру. Человек подобрее сказал бы тут: а что, собственно, плохого в Конюховой? Она тихая, милая, скромная, противоположности притягиваются или как там это говорят. Моя преподавательница сказала (без «бы»), что я просто рыба-прилипала, ищу, где лучше. Что она «знает таких, как эта».
Конечно, я спрашивала себя, зачем была им нужна – и Марине, и Саше. Что во мне было такого? Мне кажется, если когда-нибудь я до конца сформулирую ответ на этот вопрос и он прозвучит у меня в голове полностью, я самоуничтожусь.
Мне вдруг становится жаль, что я удалила сообщение от Дениса, потому что теперь мне кажется, что его не было вовсе. Может быть, мне все это просто послышалось. Я столько раз представляла себе в тишине и втайне от Саши, что Денис говорит мне все то, что он сказал. И теперь, когда он это сказал, я не знаю, что мне с этим делать.
Чем дольше я пытаюсь устроиться в постели и замереть в одном положении, тем сильнее у меня колотится сердце.
Я начинаю приходить к выводу, что мои выборы, основанные на стратегии наименьшего сопротивления, как-то не очень работают. Это сложный способ сказать, что ближайшие месяцы, судя по всему, я буду проживать фонд психотерапии. Может быть, все-таки нужно было сдавать эту квартиру. Может быть. С другой стороны, я не хотела бы оказаться в позиции своей квартирной хозяйки и кого-нибудь изводить. Напротив, очевидно, я бы скромно подселилась к собственным жильцам где-нибудь в уголке и перестала бы брать деньги, учитывая доставленные неудобства в виде меня.
Я не буду говорить, что слова Марины об отсутствии у меня депрессии меня не задели. Я просто понимаю, что, с ее точки зрения, у меня нет доказательств, нет диагноза. Разумный человек во мне говорит, что большинство хороших книг о самопомощи начинаются внушительным предисловием о важности библиотерапии для тех, кто не может позволить себе ходить к специалисту. Все говорят, что хорошая книга хотя бы отчасти заменяет настоящие сессии. Даже я могу так сказать, потому что время от времени это чувствую. Следовательно, как не беспроблемный, но все же вменяемый пациент самой себя я могу заключить, что хотя бы предполагать некоторые вещи можно. Вместе с тем моя внутренняя тряпка говорит, что все это несерьезно и похоже на самолечение с помощью гугла. Я никогда не смею произнести вслух, что, например, англоязычные диагностические инструменты специально разработаны для специалистов и что, пользуясь ими, ты пользуешься ровно тем же, что тебе бы выдали в бумажной форме в кабинете психотерапевта… Нет, это не одно и то же.