Линда Сауле – Помутнение (страница 45)
Я почти шучу мрачно, что и сама прекрасно справляюсь в раскапывании семейных тайн, причем бесплатно – но и это будет не совсем корректно, потому что ничем таким мы с Валей не занимались. Первой реакцией Марины, когда я сказала ей, что пошла на терапию, было: «Охота тебе сидеть и ныть про свое детство за деньги?» Она ходила на терапию много лет, но, конечно, в Германии была другая терапия, совсем другое дело, а у нас, конечно, она была плохая и не регулируемая государством и диплом мог купить кто угодно и где угодно. Поэтому в зависимости от твоего положения в пространстве по отношению к границе одна и та же вещь могла называться то «дорогостоящее нытье», то «проработка травм». Я не спорила, но решила больше не хвалить Валю при Марине – мне было за нее обидно.
Я знала, впрочем, что была не вполне справедлива к Марине, когда злилась на нее; что таким ворчанием Марина обычно выражала заботу обо мне. И поскольку ее понимание моей ситуации – как и Валино, впрочем, – основывалось только на специально отобранных мною фактах, трудно было в чем-то ее упрекать. Она искренне считала, что у меня все хорошо.
(Мне внезапно приходит в голову, что ковид, кажется, особенно опасен для пожилых людей – что вполне логично, учитывая, как опасен для них даже тяжелый грипп. По большому счету у меня может уже и не быть дедушки, и я об этом никогда не узнаю. Должно ли это быть для меня важным? Трудно понять.)
Кроме того, про мою семью особо нечего и говорить. Если посмотреть на карту, наша семья, наверное, была похожа на некрасивые бессистемные пятна, сами собой проступающие в отдаленных районах областных центров отдаленных областей. Я мало кого знала из наших дальних родственников – все они появились и исчезли где-то в моем детстве, и я не уверена, что смогла бы узнать их в лицо, если бы мы встретились снова. Конечно, из-за книг мне не хватало ощущения семьи, мне казалось, что было бы здорово встречаться большой компанией или ездить вместе на отдых.
Мои родители и брат уже почти десять лет живут у моря. Вопреки тому, что можно было бы подумать, это не значит, что я провожу у моря отпуск или вообще что-нибудь провожу. Мне было пятнадцать, когда родился брат, он стал еще чаще и еще тяжелее болеть, чем я, и меня насовсем переместили к бабушке, которой тоже уже была нужна помощь. Когда я поступила в университет, бабушка предположила, что из дома мне будет гораздо ближе добираться до нашего корпуса, но внезапно для нас обеих родители продали свою (нашу) квартиру и уехали растить ребенка на свежем воздухе, – видимо, чтобы не повторять ошибок со мной.
Для меня всегда было странно, что я больше не могу попасть в свое детское жилище, что там живут какие-то другие люди. Не могу сказать, что я была там особенно счастлива – у нас были странные соседи, стоял шум и все время пахло чем-то посторонним. Я столько времени провела взаперти с этими звуками и запахами, что надолго разлюбила сидеть дома подолгу. Не знаю, почему это пришло мне в голову сейчас. Еще в нашем старом доме были одни конкретные жильцы, за чьим сыном я бегала. Он утверждал, что видит во мне сестру, что, однако, не помешало ему со мной переспать на мое совершеннолетие. Мы больше не разговаривали, и теперь я совсем не знаю, что с ним. Хотелось бы сказать, например, что я нашла его в соцсетях и он рано облысел. Но я и так, специально не ища, вижу его время от времени в рекомендациях – он выглядит все так же, у меня все так же слегка все вздрагивает внутри, и в какой-то другой ситуации, возможно, это было бы смешно.
Еще к нам регулярно ломились пьяные, перепутавшие квартиры (иногда дома или даже микрорайоны), и мои родители ничего не делали, потому что милицию вызывать никто не хотел. Я несколько раз засыпала под вопли и грохот, и с тех самых пор по ночам я чаще не сплю, а просто вхожу в режим ожидания – костенею и надеюсь, что сегодня никто стучать не будет.
Да, именно поэтому я не люблю курьеров и терпеть не могу людей, которые навязчиво стучат в дверь, а не звонят, и никогда им не открываю.
Я говорила об этом с Валей, чувствуя, что это глупость, но Валя предложила мне пройти какой-то опросник на ПТСР, и, конечно, я прошла его с наилучшими возможными результатами. Я мрачно пошутила тогда, что привычка получать высокий балл за тесты в университете никуда не делась, и Валя вежливо посмеялась вместе со мной, напомнив мне, что сарказм – это защитный механизм, маскирующий невозможность справиться с эмоциями. Волновалась ли я из-за своего результата или его значения? Я не могла сказать. Хотелось бы, чтобы это чем-то мне помогло. Мое спокойствие Валя, кажется, принимала за скепсис.
Как я понимаю, было бы легче, если бы меня выключало только в той конкретной квартире, в которой это происходило, – той квартире, которая теперь принадлежит неизвестно кому, – но, кажется, это была моя реакция на ночь. Ночь наступала везде.
Мы успели попробовать разное: засыпать в наушниках, закрывать все двери в квартире, чтобы между мной и входной дверью было как можно больше препятствий. Валя напомнила, что есть квартиры с дополнительной дверью перед площадкой, но нам такую ставить было некуда, и я не знала своих нынешних соседей настолько хорошо, чтобы им это предлагать.
– А есть разница, когда ты засыпаешь одна и когда в квартире кто-то еще есть?
Отвечать нужно было, тщательно подбирая слова.
– Мне кажется, – сказала я наконец, – что при жизни бабушки было легче. Я чувствовала себя безопаснее.
– Больше совсем не сможешь вспомнить случаев, когда засыпала с кем-то еще? Ночевала у друзей, допустим, или у бойфренда. Возможно, тогда ощущение было другое – было бы здорово, если бы мы смогли до него добраться и понять, как его воссоздать в твоей нынешней жизни.
– Нет, – сказала я. – Ничего не приходит в голову.
Среда
Я готовлю завтрак. Это почти приятно – даже несмотря на то, что плита здесь более старая, чем на прошлой квартире, все тугое и ничего не включается с первого раза. Очень странно, что, когда годами живешь где-то, даже после долгого перерыва будешь помнить до мельчайшей доли секунды, сколько нужно нажимать на кнопки и когда поворачивать рукоятки.
Когда я завтракаю, мне приходит сообщение от Марины с извинениями за вчерашнее. Она очень переживает, что сорвалась и была невежлива, и очень хочет, чтобы я поскорее ее простила.
В глобальном смысле это действительно ничего страшного. Более того, Марина каждый раз извиняется – рано или поздно. В отличие от большинства людей, которые не извиняются никогда. Конечно, это не должно прозвучать так, как будто меня постоянно кто-то обижает: последние два года я практически ни с кем не общаюсь, что значительно снижает вероятность обид.
Дальше Марина утверждает, что со временем мне должно здесь стать легче, а пока просто не нужно на себя давить. Она в очередной раз посылает мне какие-то подкасты по психологии, какой-то подозрительно тематический селф-хелп под соусом «вот я тут сейчас читаю интересное», хотя я понимаю, что она ничего из этого не слушала и не читала, и она тоже понимает, что я понимаю. Я вежливо открываю все ссылки на пару минут и закрываю, убедившись, что все это уже знаю и так и что Марина по-прежнему мастерски обходит тему. В конце концов, зачем мне читать о депрессии, которой у меня нет?
Меня тревожит, что эффект от общения с Валей так быстро сходит на нет, что у меня совершенно выветрилось из головы, как мы договорились действовать в стрессовых ситуациях. Два месяца я чувствовала себя как на хороших обезболивающих, от которых теперь остались только хорошие воспоминания.
Я даже не поняла, как это получилось, но, мельком взглянув на себя в зеркало через плечо, я увидела у себя на ноге ярко-красное пятно. Пятно располагалось на задней поверхности бедра, в таком месте, где без помощи зеркала или телефона разглядеть его было невозможно. Эта мысль меня озадачила и испугала одновременно – какое-то категорически несправедливое телесное ограничение. В зеркале тоже, впрочем, мало что стало понятно, и какое-то время я изворачивалась как могла, чтобы сделать фотографию пятна нормального качества и рассмотреть его как следует.
Учитывая, что я только что была на природе, это вполне мог быть клещ. О клещах сведения у меня были исключительно анекдотические, но тут же посыпались мысленные комментарии: во-первых, я была в джинсах. Во-вторых, где клещ? В-третьих, скоро ли я умру? Я послала фотографию Марине и полезла гуглить. Гугл неопределенно сообщил, что клещи взбираются вверх по человеку, но делают это в поисках участков более тонкой кожи.
Потом мне пришло в голову, что если пятно появляется на стене дома – это готика, а если на человеке – то хоррор. Может, в этом красном пятне просто-напросто сконцентрировалась вся моя нынешняя тревожность – наконец-то у нее появилось физическое проявление: с одной стороны, реальное, с другой стороны, достаточно неопределенное, чтобы занять всю мою оперативную память на ближайшее время.
(Три дня спустя я вспомню о пятне и обнаружу, что оно побледнело вдвое. Это меня почти что разочарует – обидно, что столько энергии было потрачено неизвестно на что.)