Линда Сауле – Помутнение (страница 33)

В рабочих вопросах я придерживаюсь такой политики: если дело касается сотрудничества и я не совсем уверена, что смогу сохранять стабильное состояние на протяжении всего времени работы, я предупреждаю о том, что у меня БАР. Я просто говорю: «Слушай, я очень хочу взяться за этот проект, но также хочу предупредить, что сейчас я не совсем уверена в своей полной работоспособности. У меня может начаться депрессия, и тогда я могу слиться. Если это сильно подведет тебя, нам не стоит работать вместе. Если же будет возможность подождать, пока я восстановлюсь, или мой полный уход не принесет проблем, то будет супер».

Когда я работаю на кого-то в месте, где никому нет дела до твоих личных проблем, я просто работаю до момента, пока мне не станет плохо. Обычно от такой работы я устаю за 2–6 месяцев. Однако я сознательно всегда выбирала работы, где от моего ухода ничего не изменится и будет легко найти человека на мое место. Чаще всего это неофициальное трудоустройство, чтобы возможность все бросить и уйти у меня была в любой момент. Однажды я работала официально, и когда я решила уходить, мне нужно было отработать еще две недели. Эти две недели были адом для меня, с тех пор я пообещала себе стараться делать что-то, чтобы больше никогда не попасть в подобную ситуацию.

Психическое расстройство – точно не та вещь, которой нужно стыдиться. Чем больше говорить об этом и объяснять нюансы окружающим людям, тем более просвещенным будет общественное сознание в этом вопросе. Чем больше люди будут знать и слышать о чем-то, тем проще они будут это что-то принимать. Чем проще люди будут принимать информацию о психических расстройствах, тем проще людям с расстройствами будет интегрироваться в общество. Не боясь осуждения, непонимания и порицания. Все взаимосвязано. Все переплетено.

Я принимаю свои особенности, не пытаюсь отречься от них, а также нахожу в них поводы для благодарности. Безусловно, порой болезнь лишает меня чего-то желанного, но с неменьшей силой подталкивает меня к нужным решениям. Если бы не мания летом 2019-го, возможно, у меня бы не появилась мысль бросить университет. Если бы не последующая депрессия, у меня могло бы не найтись причин это сделать. Мое, возможно, ошибочное, но искреннее убеждение – все идет так, как нужно, если принимать и благодарить каждый опыт.

Саша Степанова

Другая Саша

На это не любят смотреть.

Об этом не любят думать.

Это не должно иметь отношения

К разговорам о добре и зле.

«Саша, выходи смотреть покойника!»

Утро еще было такое чистое: прозрачный свет и мороз, но без снега, только изморозь на траве – день похорон для тех, кто не верит в Бога. Вот тебе вместо веры яркое солнце в стену напротив окна, и тишину, и спящего кота. Мы приехали из Москвы накануне вдвоем с мужем: перед сном я пересматривала фотографии, не нашла ни одной, где я с папой, и выбрала ту, где он, совсем молодой офицер, держит на руках мою сестру. Я написала: «Смотри, я как будто стала немного выше. Нет? Ладно, нет. Это кирпичная башня за нашим домом, красиво нарисовала? Нет? Ладно. Пап, смотри, у меня книга вышла. Посмотри, пожалуйста. Я стала немного выше? Нет? Ладно, завтра стану». Сидела, вспоминала хорошее, но вспоминалась почему-то только папина спина, когда он бесконечно возил меня на санках по парку в мороз. Нужно было скорбеть, а я не скорбела. Вышла в прихожую и стала смотреть на то место на полу, где он лежал до приезда скорой. Мама сказала, кот все это время сидел рядом. Я думала про кота, маму и ужин, который она приготовила в тот вечер. Папа поужинал, встал из-за стола и не дошел до спальни. Что, если бы мы знали, что ужинаем в последний раз? Выходим из дома в последний раз? Едем по МКАДу в последний раз? Думать об этом стремно.

С утра мы все разговаривали мало и тихо, выпили кофе, оделись, и я прощала, я все прощала – тебя нет, а я отказываюсь тащить это дальше. В понятии «взрослые дети алкоголиков» первое слово – «взрослые». Кладбище через дорогу, старое Бугровское. Здесь его сравнивают с Ваганьковским, но сходства нет: это просто маленькое, сырое и заросшее кладбище рядом с нашим домом, там давно никого не хоронят, вот и мы идем только на прощание, сами похороны в Федяково.

Мы шли и держались за руки: я, сестра, моя мама и муж. Чистое утро. Такая чистая я – надо же, все прощаю, – сотню раз видела этот траурный зал, проходила мимо и проезжала на трамвае, а теперь попадаю внутрь, и внутри только стены, гроб, люди, в основном незнакомые: папиных сослуживцев я вообще не особо помнила, маминых коллег по работе – смутно и не всех. Узнала тетю Таню, нашу соседку из городка, хотя мы не виделись лет двадцать: у нее огромные голубые глаза, такие удивительные, распахнутые, по глазам я ее и узнала. «Соболезную, соболезную, соболезную». Папа лежал. Мы с сестрой подошли и по очереди поцеловали его в ледяной лоб с бумажной полоской. Я рассматривала незнакомых людей – там еще была какая-то девушка, похожая на секретаршу, я прямо так и подумала: «Наверное, его секретарша», – хотя никакой секретарши у папы, который преподавал в универе, сроду не водилось. Но она так рыдала, просто обливалась слезами, что он наверняка остался должен ей денег, хотя никаких денег у него не водилось тоже. Мы с сестрой не умели быть на похоронах, и, когда все потянулись на улицу, вышли за компанию – я закурила айкос все еще с ощущением легкости от того, что простила и теперь все станет по-другому. К нам подошла тетя Таня, обнялись, она спросила: «Что это за девочка так плакала? Кто-то с кафедры?» Мы покивали: «Да, кто-то с кафедры, наверное, так близко к сердцу…» Тетя Вера: «Что за девочка?» – «Да с кафедры». Тетя Лена: «Кто это?» – «С кафедры вроде». Когда я воткнула второй стик, подошла женщина за руку с этой зареванной секретаршей. Представилась подругой семьи, спросила, можно ли, чтобы Саша поехала с нами в катафалке. Потому что она – тоже дочь. Тоже дочь, тоже Саша, в честь папы.

Мы сели в газель с гробом втроем и больше не разговаривали. Всю дорогу до Федяково я смотрела на папино лицо и думала: «Дерьмо, ни хрена себе ты напоследок подгон замутил».

21 ноября 2019, 14:26. У нас на похоронах нашлась еще одна сестра. Я потом запишу голосовое. Мама уже два года знала, но все равно все плохо.

21 ноября 2019, 20:36. После прощания, когда все уже рассаживались по автобусам, к нам подошла тетка с девушкой. Спросила, можно ли, чтобы эта девушка поехала с нами в катафалке, потому что она, типа, тоже дочь. И мы сказали «окей», не знали, что еще говорить. Постояли с этой «дочерью» буквально пару минут, она сказала, что ничего о нас не знала, и я сказала – как и мы о тебе. Я спросила, общались ли они с папой, она ответила – да, но «он никогда про вас не говорил и мама тоже». На кладбище она стояла в сторонке. Уже дома мама рассказала, что два года жила в аду. Она случайно увидела эсэмэску в папином телефоне от этой женщины и по номеру нашла профиль в соцсетях. Там была фотография со свадьбы другой Саши. Слева стояла эта женщина, справа, папа. Я видела фотографию – отстой. Он тогда реально уезжал на три дня и наврал, что у сослуживца дочка выходит замуж и он едет туда, на эту свадьбу. Потом эти «друзья семьи» стали тянуть у него деньги. Маме он сказал, что ему урезали зарплату и убрали надбавки, а сам переводил деньги им. Начал дико пить. Он и раньше, но тут вообще. И все отрицал, даже после фото – ничего этого нет, газлайтинг сотого уровня. Сестра договорилась встретиться с этой Сашей и поговорить. Я не уверена, что пойду.

21 ноября 2019, 21:04. Мама говорила, он еще начал разговаривать во сне: «Сашенька, милая моя, прости меня за все».

Я вспоминаю себя в шесть – столько мне было, когда родилась другая Саша. Сестра на год младше, мы живем в Нижнем Новгороде, в Тобольских казармах, которые все здесь называют «городок». Наши дома построили к трехсотлетию Романовых, и они с привидениями – привидениями здесь никого не удивить. Если просто сидеть и делать что-то свое, можно заметить краем глаза в дверях человека. Обернешься – никого. Или ночью поползет вниз одеяло, и, если сквозь сон вовремя схватиться за край, придется побороться: тот, кто держит с другой стороны, просто так не отпустит. Все это постоянно существовало рядом и не вызывало ни любопытства, ни страха. Иногда появлялся батюшка с кадилом, мелом рисовал на дверных косяках кресты. Или доктор таких-то наук с биолокационной рамкой – изогнутой металлической проволокой, и эти проволочки вращались в разные стороны. Там, где они скрещивались, ученый человек клал на пол ракушку или камушек, они долго еще потом лежали, покрываясь пылью. Мама жгла ладан, и он вспыхивал в ложке столбом так, что на потолке оставались хвостатые черные пятна – «черти сгорели», но наши черти никуда не девались: прятали и перекладывали вещи, опрокидывали стакан с зубными щетками, маячили в дверном проеме, делали другую Сашу. Комнаты в квартире казались огромными и пустыми, с редкой темной мебелью.

Нам с сестрой тогда подарили на Новый год кукольные кровати – две одинаковые восхитительные кукольные кровати для наших больших кукол Виол: металлические, с настоящей панцирной сеткой и комплектом из матрасика, одеяла и подушки. Матрасики тоже выглядели как настоящие: стеганые, в красно-белую полоску. Мы поиграли возле елки, и нас отправили спать: за столом шумно выпивали люди, которых я не помню, – помню только чувство, что мой дом больше не был моим домом. Во сне я летала под потолком на огромной сове, схватившись за перья, и сверху смотрела на длинный стол с перевернутой посудой, из которой все растеклось и вывалилось. Утром кукольные кроватки были липкие и плохо пахли, матрасик, подушка и одеяло промокли и пожелтели. Никто не сказал мне, что папа в них наблевал – как и многое другое, это у нас никак не называлось, – но я поняла без знания процесса и слова, одним ощущением: вчера произошло что-то, от чего сегодня случилось это.