Линда Грин – Тот момент (страница 61)

Мы идем минут десять, прежде чем я вижу впереди заправочную станцию. И чем ближе мы подходим, тем больше сжимается все внутри.

— А вдруг продавец в магазине услышал новости по радио и позвонит в полицию? — предполагаю я.

— Честно говоря, не думаю, — отвечает мама. — Вероятно, там будет какой-нибудь студент, которому и так забот хватает.

— Каких, например? — спрашиваю я, гадая, о чем беспокоятся студенты, работающие на заправочных станциях.

— Во сколько он сможет закончить смену, не забыл ли написать сочинение и хватит ли у него денег, чтобы пойти куда-нибудь в следующие выходные.

Я пожимаю плечами. Какие-то несерьезные заботы, не сравнить с тем, когда на тебя охотится полиция и нельзя больше жить с мамой. Мы идем молча.

На заправке только одна машина. Водитель наполняет бак из шланга, похожего на хобот слона.

Когда мы заходим в магазин, я вижу за прилавком молодого человека с короткими взлохмаченными волосами. Мама права, он, наверное, студент, и, похоже, мы ему совершенно неинтересны. Я оглядываюсь, но вижу только одного человека в магазине: пожилую даму в сером кардигане, и она тоже на нас не смотрит. Просто бродит, как будто не может решить, что купить. Мой живот слегка успокоился. Идем к проходу, где стоят холодильники. Я вижу мясные сосиски, но не вегетарианские.

— Боюсь, нам придется взять на завтрак что-нибудь другое, — говорит мама. Я пытаюсь скрыть свое разочарование, затем приседаю и замечаю их на нижней полке.

— Вот, — говорю я, указывая на пачку из четырех сосисок с маленькой зеленой галочкой на упаковке.

— Молодец, глазастый, — хвалит мама, беря пачку. — Хочешь еще добавить бутылку смузи, которые тебе так нравятся?

Я киваю и улыбаюсь ей. Мне нравится, что она готовит для меня особенный завтрак. Я стараюсь не думать о том, что произойдет, когда мы вернемся домой. Лучше фантазировать, что мы будем завтракать у палатки каждый день всю оставшуюся жизнь.

Мама берет смузи из манго и ананаса, и мы подходим к кассе. Мужчина, который заправлял машину, платит за бензин. Дама в сером кардигане стоит перед нами, но у нее по-прежнему пустые руки, больше никого на улице не видно, поэтому я не понимаю, почему она встала в очередь. Дама смотрит в никуда, как я порою. Она кажется немного грустной. Даже косы у нее обвисли. Мужчина уходит, и теперь ее очередь. Она просит какую-то бутылку с полки за прилавком. Когда я слышу ее голос, то вспоминаю, где видел эти косы раньше.

— Мам, — шепчу я, дергая ее за рукав. — Это дама в овечьем фартуке из кафе.

— Неужели?

— Да, но на ней сейчас нет фартука. Что, если она узнает нас и позвонит в полицию?

— Вряд ли, любимый. Она видит в этом кафе сотни людей, всех не упомнит.

Она может помнить не всех, но, думаю, запомнила меня из-за моих волос и из-за того, что я устроил большую сцену. Я не из тех детей, которых люди забывают.

Продавец — вероятно, студент, — ставит бутылку на стойку. Внутри прозрачная жидкость. Кажется, алкоголь, потому что над полкой, откуда продавец снял бутылку, большой знак, что алкоголь и сигареты не продаются лицам моложе восемнадцати лет. Дама в овечьем фартуке протягивает ему немного денег.

Я замечаю, что ее рука дрожит, когда она берет сдачу. Дама сгребает бутылку, оборачивается и видит нас. И явно сразу меня вспоминает.

— Привет, милый, — говорит она не таким певучим голосом, как я запомнил. — Ты ведь приходил к нам завтракать, верно?

Я киваю. Интересно, собирается ли она упомянуть, что вдобавок я сбежал, ничего не съев? Нет, дама ничего не говорит. Она смотрит на бутылку в руке и пытается засунуть ее под кардиган. Я не знаю, что сказать, дама, кажется, тоже, а мама молчит, даже если знает.

— Ладно, береги себя, — говорит дама в овечьем фартуке и уходит. Я слышу, как за нами открывается дверь; оглядываюсь на случай, если дама в овечьем фартуке уже успела вызвать полицию. Но это не полиция. Входят двое мужчин. Большой и поменьше, оба одеты в черное, с капюшонами и шарфами, обернутыми вокруг лиц, еще и в перчатках, что странно, ведь пусть сейчас и ночь, все еще тепло. Я вот даже не знаю, где мои шарф и перчатки, потому что их убрали до следующей зимы.

Мужчина поменьше бежит к прилавку, а здоровяк остается у двери, что-то кричит и направляет свою свернутую сумку-переноску на нас и даму в овечьем фартуке. Только секунду спустя я понимаю, что он крикнул: «Ложись!», — но мама уже хватает меня и тянет на пол. Я думаю, что нас арестовывают, а он — один из тех детективов под прикрытием, которых показывают в фильмах.

— Это полицейские? — шепчу я.

— Нет, — тонким голосом отвечает мама. Я слышу, как мужчина поменьше орет на студента за прилавком.

Велит открыть кассу. И тогда я понимаю, что происходит. А еще кричу.

— Заткни пацана, — орет большой грабитель. Мама держит меня изо всех сил. Я чувствую, как ее рука трясется у меня на спине. Я так переживал из-за полиции, а мне следовало волноваться насчет грабителей.

Меньший кричит студенту, чтобы тот поторапливался. Я утыкаюсь лицом в грудь мамы, поэтому ничего не вижу, но надеюсь, что продавец послушался. Как только грабитель заберет деньги, то сбежит. Только тогда приедет полиция, нас увидят и все равно арестуют.

Я начинаю рыдать.

— Заткни его на хрен, — кричит большой грабитель.

Я пытаюсь перестать плакать, но не могу, и плач становится громче; крики, рыдания и всхлипы — все это каким-то образом сливается воедино. Я слышу приближающиеся шаги. На миг поднимаю голову и вижу, как большой грабитель пинает маму сапогом в спину. Она морщится, отпускает на секунду мою руку и издает легкий визг, как будто собаке наступили на хвост. Он причинил ей боль. Он причинил боль моей маме, которая мухи не обидит. Я чувствую, как во мне что-то поднимается. Какой-то жар. Я вскакиваю на ноги и изо всех сил пинаю большого грабителя по голени.

Поднимается гвалт, как в тот раз на детской площадке. Все кричат на меня. Мама кричит: «Финн, нет», она держит меня за руку и тянет обратно, но большой грабитель поворачивается и тоже хватает меня. Заносит руку со свернутой сумкой и толкает меня на пол, а когда я приземляюсь, мама накрывает меня собой. Вдруг она кричит, и я никогда раньше не слышал, чтобы так кричали. Вопль настолько ужасный, что затмевает весь остальной шум. На секунду мне кажется, что все это дурной сон, и я только что проснулся и лежу в палатке рядом с мамой. Но тут кто-то кричит: «Нет!» Кажется, дама в овечьем фартуке. Значит, не сон. Снова начинается шум, другие люди кричат и двигаются, но мама не делает ни того ни другого. Она лежит на мне совершенно неподвижно. Кто-то вытаскивает меня из-под нее.

Первое, что я вижу, — сумку грабителя, торчащую в боку мамы, и я не понимаю, как такое возможно, а затем вижу, как из-под нее льется кровь, а голова мамы падает на пол.

Я смотрю вверх, здесь ли еще грабители, но, кажется, они ушли. Когда я снова опускаю глаза, студент стоит на коленях рядом с мамой, держит ее за запястье и качает головой. Затем достает из кармана телефон, встает и уходит. Я сажусь и вижу, что из сумки-переноски торчит черная ручка и вокруг много крови, и тогда я понимаю: внутри ткани нож. Грабитель принес его и зарезал маму; мою мягкую, нежную маму, которая любит танцевать, печь и изображать курицу.

Я закрываю глаза и кричу, а человек, который вытащил меня из-под мамы, меня обнимает. Коса падает мне на лицо, так что я знаю — это женщина в овечьем фартуке, она плачет и говорит мне, что все кончено, но это еще не конец, мама лежит на полу рядом со мной, лужа крови становится все больше и доползает до овощных сосисок, которые мама, должно быть, уронила.

Я начинаю плакать, и дама в овечьем фартуке пытается поднять меня и оттащить прочь, но я не собираюсь бросать маму, я пинаюсь и кричу, поэтому дама отпускает меня, и я ложусь, сворачиваюсь в калачик и кладу голову маме на грудь, но та не двигается вверх и вниз, потому что мама не дышит, и я знаю, что мы никогда больше не будем сидеть у палатки и есть сосиски на завтрак. Ни завтра, ни когда-либо еще.

Женщина в овечьем фартуке сидит рядом со мной и гладит меня по голове, пока я плачу. Входит медик и становится на колени рядом с мамой. Он тоже качает головой, а затем появляются двое полицейских, и я думаю, что они пришли арестовать маму и забрать ее. Я начинаю кричать на них и прошу оставить ее в покое, потому что она моя мама и просто пыталась помочь, а записка упала за полку для обуви, и это не мамина вина; она только хотела как лучше.

Все начинают говорить одновременно, и я чувствую, как руки дамы в овечьем фартуке нежно поднимают меня. Она плачет почти так же сильно, как я, крепко обнимает меня и продолжает шептать: я тебя держу. Бутылка валяется на полу. Она не разбилась, но дама ее не подбирает, просто выводит меня на улицу.

Я чувствую, как свежий воздух застревает у меня в горле, и глотаю слезы. Один из полицейских разговаривает по рации, и где-то вдалеке воет сирена. Дама ведет меня за угол подальше от машины скорой помощи, мы садимся на землю, дама обнимает меня, раскачивается взад и вперед, гладит по волосам, и мне кажется, что я знал ее всегда.

— Я тебя держу, — снова и снова шепчет она. — Я тебя держу, Терри.

До. 16. Каз