Линда Грин – Тот момент (страница 56)

Они запрокидывают головы и смеются громким глупым смехом. Я так стараюсь не плакать, что даже не могу открыть рот и что-то сказать в ответ. Так и сижу и смотрю на стол, притворяюсь, будто не знаю, что они говорили обо мне, и все ужасно, и мне жаль, что я не могу уйти в наш садовый клуб с Каз и моей розой Алана Титчмарша.

К перемене я почти уверен, что класс в курсе. Некоторые ребята зажимают носы, если я прохожу мимо. Когда же протискиваюсь мимо Авы и Софи, чтобы сесть на свое место, они визжат.

— Ой, не позволяй ему прикасаться к тебе, у него болезнь Финна, — говорит Ава. — Если он прикоснется к тебе, ты умрешь.

Некоторые другие девочки начинают смеяться. Я скучаю по Лотти. Лотти было бы что им сказать. Я же ничего не могу придумать, потому что мама учила меня всегда хорошо относиться к девочкам. Видимо, полагала, что другие девочки похожи на Лотти, но это не так.

Я сажусь рядом с Мустафой. Интересно, ему тоже подсказали гадко обращаться со мной? Если и так, то он ничего не делает.

— Привет, — говорит Мустафа. — Ты сегодня идешь в музыкальный клуб после школы?

Мустафа играет на скрипке. В клубе мы и познакомились.

— Ага, — отвечаю я. — Моя укулеле в шкафчике. Я не люблю носить ее, сам понимаешь.

Он кивает, как будто действительно понимает. Думаю, Мустафа тоже прячет скрипку.

— Как долго ты играешь? — спрашивает он.

— Четыре года. Мама подарила мне ее на день рождения.

Мустафа кивает.

— Ты собираешься сыграть на рождественском концерте? — спрашивает он.

— Не знаю, — пожимаю я плечами. — Зависит от того, продержусь ли я так долго.

Мустафа смотрит на меня.

— Всегда есть подлые мальчики, — говорит он. — В моей прошлой школе были злые мальчишки. Они подшучивали над тем, откуда я родом.

— Это ведь не смешно?

— Нет, — говорит он. — Не смешно.

Сижу рядом с Мустафой на естествознании. Это мой любимый предмет, помимо музыки, и мисс Кэхилл милая. Думаю, она моя любимая учительница. Примерно на середине урока ей приходится покинуть класс, потому что один из помощников забыл выложить что-то, что нам нужно для эксперимента.

Через секунду после ее ухода Харрисон поворачивается ко мне и говорит:

— Ты портишь уроки. — Он говорит громко, чтобы все слышали. — Нам не нужны геи в Икфилде.

— Я не гей, — отвечаю я.

— Ты либо любишь спорт, либо гей.

— Ага, — подхватывает Джейкоб. — Так что не отрицай очевидного, красавица.

Другие дети смеются. Я чувствую, как краснеет мое лицо. Встаю. Я не знаю, что собираюсь делать, но знаю: мне нужно встать. Остальные начинают кричать. Я не могу разобрать все, что они говорят, но явно ничего хорошего.

Мисс Кэхилл возвращается в класс. Дети мгновенно замолкают, а я стою.

— Все в порядке, Финн? — спрашивает учительница.

Я киваю и снова сажусь.

Меня окружают в тот момент, когда я достаю укулеле из шкафчика. Должно быть, подстерегали. Наверное, все спланировали.

— Куда собрался, красавица? — спрашивает Харрисон.

— В музыкальный клуб, — говорю я.

— На чем ты играешь?

Я не хочу отвечать, но боюсь, что, если промолчу, он заставит меня вынуть гавайскую гитару из футляра.

— Укулеле.

— Что это за хрень?

— Такая маленькая гитара, — объясняю я.

— Покажи.

— Мне некогда, — отвечаю я. — Я опоздаю в музыкальный клуб.

— Я сказал, покажи.

Он подходит ко мне ближе. Джейкоб и Тоби стоят по обе стороны от него. Я не могу сбежать. Вокруг нет других детей или учителей, потому что мой шкафчик находится в тихом месте, вдали от главного коридора. У меня нет выбора. Медленно расстегиваю чехол и достаю укулеле.

Тут же начинается смех.

— Посмотрите на этот глупый смайлик, — говорит Харрисон. — Детский сад. — Он берет гитару у меня из рук.

— Отдай, — прошу я.

— Чтобы люди думали, будто мальчики в Икфилде — большие дети? Вот уж нет. — Харрисон роняет гитару на пол. — Ой, выскользнула, — ухмыляется он мне. Сгибает колено и стоит на одной ноге, занеся другую над укулеле.

— Нет, пожалуйста, — молю я.

— Что такое? Боишься расплакаться, если я ее сломаю?

— Это подарок мамы… — Мой голос срывается.

Харрисон с силой бьет ногой по укулеле. Та издает ужасный треск, скрип, а затем замолкает. Теперь инструмент мертв. И музыка умерла вместе с ним.

— Похоже, маме придется подарить тебе новую, не так ли? — Они смеются и уходят. Слезы текут по моему лицу. Я опускаюсь на колени, беру укулеле и баюкаю ее на руках, будто это мертвое животное.

Мама тоже заплакала бы, если бы увидела. Точно знаю.

— А этот Харрисон сделал так специально? — спрашивает папа, когда я ему потом показываю обломки.

— Ага. Он пытается заставить меня бросить школу.

— С чего ты взял?

— Потому что я слышал, как он сам это сказал сегодня утром: устраивает кампанию, хочет заставить меня бросить школу, потому что я неправильный мальчик.

— Что он имеет в виду? — спрашивает папа.

Я вздыхаю. Не хотел ему рассказывать, но я так зол за гитару, что мне все равно.

— Он называет меня красавицей. Говорит, что я, должно быть, гей, раз не люблю спорт.

— Когда это началось? — Папа вдруг задает много вопросов. Как будто никогда меня не слушал и сейчас узнал обо всем впервые.

— С первого дня в школе.

— Почему ты мне не говорил?

— Я же сказал, что ненавижу школу.

— Да, но не уточнил почему.

— Ты бы не послушал. Все твердил мне, что я освоюсь и найду друзей.

Папа выдыхает и кладет голову на руки.

— Прости. Я просто хочу, чтобы ты был там счастлив.