Линда Грин – После меня (страница 68)
– Здравствуйте, Джесс. Как ваша изжога?
– Все так же жутко.
– А вы пытались есть понемножку, но часто?
– Да, но толку от этого пока нет.
– Ну, страдать вам, по крайней мере, осталось уже недолго. Три недели, да?
– Да, примерно три недели.
Я не говорю ей, что роды у меня будут на шесть дней позже предполагаемого срока. Такого ведь заранее никто знать не может.
Кэт становится лицом ко всем собравшимся, когда все уже на месте.
– Я надеюсь, что все себя чувствуют хорошо и комфортно – настолько комфортно, насколько можно чувствовать себя при подобных обстоятельствах.
Я смотрю по сторонам. Ли – единственный, кто не улыбается. Его челюсти плотно сжаты. Он ненавидит эти курсы – я это знаю.
– Так вот, рассмотрев на прошлой неделе некоторые практические вопросы обращения с новорожденным младенцем, мы сегодня вечером уделим больше внимания эмоциональной стороне – как для вас, так и для вашего мужчины.
Мне кажется, что я слышу, как Ли издает стон, – даже если больше никто этого не слышит. Нас всех делят на две группы – будущие мамы и будущие папы – и просят перечислить – в порядке важности – наши личные эмоциональные и физические потребности, которые возникнут у нас после рождения ребенка. Я почти ничего не говорю: мне нет в этом необходимости. В этой группе есть две женщины, которые говорят намного больше всех остальных. Для меня проще всего лишь кивать в знак согласия с ними, когда они переводят свой взгляд на меня. Раза два я кошусь на Ли. Он тоже не проявляет большой активности, и лишь один раз я слышу, как он тихонько хихикает. Они, мужчины, видимо, заговорили о сексе.
После того как Кэт пообщалась с каждой группой отдельно, она снова собирает нас всех вместе.
– Ну что ж, есть много совпадений во мнениях, – говорит она, – но есть и такие области, в которых ваши мнения очень даже разнятся. Мы начнем с обсуждения секса после рождения ребенка. Сразу говорю – еще до того, как некоторые из вас, женщины, начнут вздыхать, – я понимаю, что секс – это, видимо, далеко не самое первостепенное из того, чем сейчас заняты ваши мысли, но могу вас уверить на основании статистики, что не все в этой комнате солидарны с вами.
Двое или трое из мужчин смеются. Ли смотрит прямо перед собой.
– Я попрошу вас всех выйти в коридор и положить цветной ярлычок на имеющейся на столе временной шкале в том месте, которое соответствует тому времени, через которое вы после рождения ребенка планируете снова начать заниматься сексом. Я предусмотрела диапазон от одного дня до года.
Снова кто-то смеется, но на этот раз уже не только мужчины.
– О-о, поверьте, мне заявляли и об одном дне, и об одном годе, – говорит Кэт. – Ну что, женщины, вы будете первыми. Вот ваши красные маркеры. Напишите на обратной стороне свои инициалы и положите маркер там, где считаете нужным. Когда вы вернетесь в комнату, я отправлю туда мужчин с синими ярлычками.
Я беру ярлычок, который она протягивает мне, и выхожу вслед за другими женщинами в коридор. Откровенно говоря, я над этим вопросом пока еще не думала. Мы с Ли перестали заниматься сексом где-то месяц назад. Я решила, что это произошло потому, что я сейчас выгляжу не очень-то сексуально. Кроме того, я ведь каждый вечер ложусь в постель на час или два раньше Ли, а это явно не создает благоприятную обстановку для занятий сексом.
Другие женщины смеются, кладя свои маркеры – в основном где-то между тремя неделями и тремя месяцами. Я иду к отметке «три месяца». Я знаю, что идти дальше нее, в общем-то, не могу, потому что в то время я уже буду мертва, а потому я кладу ярлычок точно на отметке в три месяца.
Мы возвращаемся в комнату, а мужчины выходят в коридор. Раздается много смешков и приглушенных восклицаний, прежде чем они заходят обратно в комнату.
– Ну а теперь мне хотелось бы, чтобы вы все пошли и встали возле своих ярлычков, – говорит Кэт.
Я закрываю глаза. Ли очень не понравится, что его выставят в данном вопросе на всеобщее обозрение. Мы всей толпой выходим в коридор, и раздается еще больше смеха и восклицаний, когда мы видим, что все синие ярлычки сгрудились в одном конце. Я становлюсь возле своего ярлычка. Рядом со мной становятся две женщины, но их мужчины располагаются сравнительно недалеко от них. Ли же от меня – далеко. Он – в другом конце. Насколько мне видно, возле отметки в три дня.
Все остальные, заметив это, начинают смеяться.
– Ага, Ли и Джесс, – говорит Кэт. – Между вами, я думаю, может состояться разговор относительно разницы в ваших ожиданиях, когда вы будете сегодня вечером возвращаться домой.
Но такого разговора, конечно же, не происходит. Просто удручающее молчание. Я не могу подобрать каких-либо подходящих слов, но мне очень хочется что-то сказать – что-то такое, что позволит предотвратить то, что, как я подозреваю, скоро может произойти.
– Послушай, если тебе не хочется туда ходить, то мы на следующей неделе можем не пойти. Я твоей маме ничего не скажу.
Я сказала это, чтобы как-то поднять ему настроение, но он, похоже, вовсе и не хочет, чтобы его настроение улучшилось. Он продолжает пребывать в крайне дурном расположении духа и в машине, и в лифте, и даже уже находясь перед нашей входной дверью. Он открывает ее, и я захожу в квартиру, чувствуя, что уже начинаю дрожать. Он тихо закрывает дверь за собой. Невероятно тихо. А затем поворачивается и дает мне сильную пощечину.
Я взвизгиваю и пытаюсь поднести руку к своей щеке, но он перехватывает мою руку за запястье до того, как я прикасаюсь ладонью к щеке.
– Больше никогда-никогда меня так не унижай, – говорит он. – Понятно?
Я киваю, стараясь удержать слезы.
– Хорошо. Мы туда больше не пойдем. Ты удалишь все номера этих женщин из своего телефона, и если они позвонят тебе или пришлют сообщение, ты не должна им отвечать. Я на следующей неделе отправлю Кэт сообщение по электронной почте, скажу ей, что тебе нездоровится и что мы на эти курсы ходить больше не будем. Понятно?
Я снова киваю.
– Хорошо. А теперь иди в ванную и умой свою физиономию.
ЛИЧНОЕ СООБЩЕНИЕ
Он выкрутился, Джесс. Мне очень жаль, но присяжные признали его невиновным. Я думаю, благодаря тому, что им сказал судья. Он попросил их помнить, что Ли Гриффитс судят не за насилие над Эммой Маккинли и не за то, что он делал или же не делал с тобой незадолго до твоей смерти. Единственный вопрос, на который им нужно было ответить, состоял в том, действительно ли – вне всякого разумного сомнения – он ударил тебя, когда ты находилась в душе в то утро, тем самым заставив тебя упасть и удариться головой о раковину и покрытый плитками пол. Это были два удара, которые оказались достаточно сильными для того, чтобы ты потеряла сознание и чтобы у тебя поднялось внутричерепное давление, что и привело к твоей смерти.
Судья сказал, что они должны рассматривать только фактические доказательства, а не предположения. Я думала, что показаний Фарах может оказаться достаточно, тем более что стоматолог подтвердил, что ты приходила к нему на прием и что он поставил в тот день на твой передний зуб коронку. Защита, однако, заявила, что это мог быть несчастный случай – как ты сама и сказала стоматологу, а Ли это подтвердил. Не было никакого доказательства того, что Ли выбил твой передний зуб. И даже если он его выбил, это еще не доказывает, что он поднял на тебя руку в тот день, когда ты умерла. Защита, конечно, также попыталась дискредитировать Фарах на основании того факта, что она не сказала всей правды сразу после того, как ты умерла. Когда полицейские допрашивали ее после того, как она обнаружила тебя лежащей на полу в ванной, она даже не упомянула ни о зубе, ни о крови, которую она видела раньше. Она попыталась объяснить, что просто очень боялась, что ее могут отправить обратно на родину. Она сказала, что, увидев тебя лежащей среди пятен крови, она невольно вспомнила о трагедии, произошедшей с ее близкими родственниками. Но присяжные в конечном счете ей не поверили.
Они предпочли поверить Анджеле. Анджеле, которая считает, что ее драгоценный ребенок не способен никого обидеть, и которая заявила, что ничего не знает о том, что произошло с Эммой, и – самое главное – что она, Анджела, пришла в квартиру после того, как Ли ушел на работу, и увидела, что с тобой все в порядке и что ты просто сильно устала, потому что тебе прошедшей ночью приходилось часто вставать. И именно поэтому, сказала она, она забрала «Г» к себе домой, а тебе она якобы посоветовала снова лечь спать. А ты, по ее словам, ей ответила, что вряд ли сможешь заснуть, но хочешь принять душ, чтобы попытаться как-то взбодриться. Она даже сказала, что как-то говорила Ли купить резиновый коврик для ванны, но он не захотел этого делать, потому что, по его словам, это старомодно и, более того, такие коврики быстро плесневеют.
Я знаю, что Анджела соврала, Джесс. Я наблюдала за ней, когда она давала показания. Я не отводила от нее взгляда ни на секунду. Я слушала все эти ее враки по поводу того, что она переживала о твоем психическом здоровье и думала, что у тебя послеродовая депрессия. Она сказала, что она даже начала приходить к вам домой каждое утро, потому что переживала, что ты не в состоянии полноценно ухаживать за «Г» и что у тебя в любой момент может начаться психическое расстройство. Она даже набралась наглости и заявила, что ты не проявляла больших чувств к своему малышу и что ей было боязно оставлять тебя наедине с ним надолго. Все это была чушь – одна лишь чушь. Я в какой-то момент едва не выкрикнула это из зала. Мне жаль, что меня не вызвали давать показания еще раз, потому что, если бы они это сделали, я сказала бы им правду о том, что я в своей жизни еще никогда не видела никого, кто проявлял бы такие большие чувства к своему ребеночку, как ты, причем начиная уже с того момента, когда ты сказала мне, что беременна, и не говоря уже о том моменте, когда он родился. Но вместо этого мне пришлось слушать, как Анджела нагло врет. Конечно же, она врала: я видела это по ее глазам, хотя она и пыталась прятать их под своей дурацкой челкой. Впрочем, она не могла поступить по-другому, не так ли? Ли ведь ее плоть и кровь. Я готова поспорить, что она забрала Гаррисона еще до того, как Ли ушел на работу, и что они потом вместе состряпали изложенную ею версию. Потому что, если бы она его не выгородила, ее сын сел бы за решетку и, более того, она потеряла бы «Г». Теперь же, раз Ли удалось выкрутиться, она получит своего сыночка обратно и ее внук останется у нее. И она будет ухаживать за ним, пока Ли будет на работе.