Линда Джонсон – Лиля (страница 2)

Глава 2

– Макс! Макс, хорош бубнить себе под нос! – голос Сереги, как назойливая оса, прорезал шум столовой. Он шлепнул ладонью по столу рядом с Максимовым блокнотом. – Не надо делать вид, что ты это учишь. Честное слово, засниму на видео и Такеру отправлю. Пусть полюбуется, как его друг, наследник империи «ВостокСталь», зубрит «begin-began-begun». Это шедевр будет.

Максим тяжело вздохнул, всем телом демонстрируя раздражение, и швырнул на стол ручку. Он отложил тетрадь в простую черную обложку, которой последние несколько минут не особо удачно прикрывался от Сереги – лучшего друга, партнера по тысяче безумств и занозы во всех мягких местах сразу. Да, Максим бегло, почти без акцента и, что самое главное, уверенно говорил на английском. И Такер, его приятель из Стэнфорда, действительно поржет до слез, получив такое видео. Но это не значит, что Максим прямо сейчас, с горьким осадком на душе после разговора с Лилей, хотел выслушивать треп Сереги.

– Что за цирк ты устроил сегодня возле вуза? Анжелка мне телефон оборвала, спрашивала, нафига ты с той толстухой чуть ли не обнимался, – продолжал между тем неуемный Серега. – Вот честно, делать тебе нефиг делать было.

– Это когда Анжелка Верховцева стала мне родной матерью, чтобы отчеты требовать? – медленно, с холодной усмешкой приподнял брови Макс. Его пальцы непроизвольно сжались. – Серый, свали, а? Я взрослый, дееспособный мальчик и без твоих ценных указаний разберусь, с кем, когда и как мне разговаривать. Или обниматься.

– Ну я примерно так и сказал ей: что ты меня пошлешь куда подальше, едва я рот раскрою на эту тему, – хмыкнул Серега. – Не стал добавлять, что ты точно себя виноватым чувствуешь.

Нет, ну в кого он такой умный, а?

– Тебе дорогу к выходу показать или сам, по старой памяти, найдешь? – огрызнулся Максим, чувствуя, как знакомое раздражение поднимается к горлу. – Серый, я сказал: свали. Дай посидеть спокойно, папочка. Не во всем же мне тебя слушаться.

Ну, на Анжелку такая отповедь, может, и подействовала бы. Та еще и оскорбилась бы демонстративно, к всеобщему облегчению, и унеслась бы, сверкая каблуками. А вот Серега… Его хоть на три известные буквы посылай, он рядом останется, будет доедать твой чизбургер и спокойно смотреть в окно. Они знали друг друга лет так с двенадцати – с той самой летней спортивной базы, где Максим сломал руку, а Серега таскал за него сумки. И Серега давно привык к этой показной, защитной грубости Максима. Привык и даже не делал вид, что его что-то обижает или задевает. Просто пропускал мимо ушей, как воду через решето, оставляя только суть.

И порой подобное поведение, эта спокойная, всепонимающая настырность, бесила Максима еще больше, чем вся прилипчивость Анжелки. Ту хоть можно было в черный список в телефоне отправить и наслаждаться тишиной. А Серегу если и отправишь, то ненадолго – через пару дней он нарисуется на пороге квартиры с пиццей и шестизначным пивом, будет стучать, пока не откроешь, и потом полвечера доставать, почему у Макса вечно «абонент недоступен».

В общем, репей еще тот, прилипчивый и неотвязный. Но, блин… такой незаменимый. Единственный, кто мог позволить себе сказать: «Ты ведешь себя как сволочь», – и не получить за это в нос.

– Мам, ну вот почему, а? Почему она тут живет?! Она ж мешает всем нам! – не скрываясь, почти орала за тонкой стенкой из гипсокартона Наташка, двоюродная сестра Лили. Ее визгливый голос, словно раскаленный гвоздь, вонзался прямо в висок.

Лиля замерла посреди своей крохотной комнаты, сжимая в руках свернутый носовой платок. Комната, бывшая когда-то кабинетом ее отца, была заставлена старой мебелью: узкая кровать, шаткий письменный стол у окна, завешанного старой тюлью, чтобы не видеть унылый двор-колодец. Вся ее жизнь умещалась здесь, на двенадцати квадратных метрах, и даже это пространство считали незаконно оккупированным.

Наташка и Дашка, погодки, выглядели как сошедшие с глянцевых обложек модели – длинноногие, с идеально уложенными волосами и маникюром, который они делали раз в неделю в салоне. В отличие от Лили в ее простых джинсах и растянутой домашней кофте. И она, их кузина, действительно мешала им устраивать личную жизнь. Лиля никуда не ходила, не бывала на тусовках. Ее маршрут был примитивен и предсказуем: из вуза – домой, из дома – в вуз. Пару раз в месяц она могла позволить себе посидеть час на кухне у Светки, попивая чай с дешевым печеньем. Все. Остальное время она проводила здесь: либо исполняла обязанности бесплатной домработницы – убирала, готовила на всех, стирала горы их шелковых блузок и джинсов, либо, зарывшись в учебники, пыталась учиться.

С подобным графиком и образом жизни парней домой не приведёшь. Потому Дашка с Наташкой и бесились. Сами они, впрочем, не горели желанием переезжать – ни в шумную общагу, ни в квартиры своих периодически меняющихся кавалеров. Им было комфортно жить с матерью на всём готовом, изредка посещая пары для галочки и посвящая львиную долю времени сплетням, шопингу и многочасовым сеансам ухода за собой перед огромным зеркалом в общей комнате.

Обе стороны тихо, но люто ненавидели друг друга. Лиля с холодным недоумением наблюдала за сестрами: зачем им вообще учиться, если в их нарядных головках – пустота, а разговоры сводятся к обсуждению чужих нарядов и мужчин? Они же были свято уверены, что Лиля поселилась тут навечно, как плесень. И, конечно, замуж не выйдет никогда – кто посмотрит на такую, с ее фигурой и вечным испуганным взглядом?

– Доучится – уйдет, – послышался резкий, усталый голос тети Маши, родной сестры Лилиной матери. Завистливая и вечно всем недовольная, она, родив двух дочерей «для себя», всю жизнь злобно косилась на семью покойной сестры. Мол, вон как они душа в душу жили, квартиру хорошую оставили. А ей, Марии, судьба такой благодати не уготовила. – Полтора года осталось. Потерпите.

– Сдуреть, – провыла, растягивая слова, до того момента молчавшая Дашка. В ее голосе слышалось настоящее страдание, как будто речь шла о каторге. – Полтора года! Да мы тут все крышей поедем за это время! Я Ромке уже второй месяц не могу нормально сказать, чтобы он зашел, потому что она вечно тут сидит, как привидение!

Лиле дико захотелось встать, резко открыть дверь и предложить драгоценным кузинам сходить к психиатру уже сейчас, не откладывая. Судя по накалу их истерик и полному отрыву от реальности, там их уже заждались. Но она лишь глубже втянула голову в плечи, словно пытаясь стать физически меньше. Сердце неровно и гулко стучало где-то в горле.

Тетя Маша, чье решение пока что было единственным щитом, могла в любой момент и передумать – поддавшись на ежедневное нытье дочерей. И тогда Лиля точно, в течение недели, отправится в общагу. А там, в комнате на четверых с вечными вечеринками, ссорами и ворованной едой из холодильника, не поучишься особо. Здесь, в принципе, тоже ад. Но эта громкая троица, бывало, разбредалась кто куда – на шопинг, на свидания, в салоны. И тогда, наступали редкие, драгоценные часы тишины, когда Лиля могла засесть за конспекты, отгородившись от мира наушниками с шумоподавлением. В общаге же такого счастья ей точно не светило.

Стараясь не зацикливаться на ядовитом оре за стеной, Лиля плотнее вставила наушники, но музыку не включила – просто чтобы создать барьер. Она открыла потрепанный учебник английского языка, пахнущий старостью и библиотечной пылью, нашла в конце таблицу неправильных глаголов и, пригнувшись к странице, прилежно, почти отчаянно, принялась их зубрить, шепча слова сквозь стиснутые зубы: «Begin… began… begun…» Каждое заученное слово было кирпичиком в стене, которая однажды отделит ее от этого места навсегда.

Глава 3

Максим родился с платиновой, а не золотой, ложкой во рту, как с легкой, но едкой усмешкой любил говорить его отец, окидывая взглядом свой кабинет с панорамным видом на ночную Москву. У него действительно всегда было всё, о чем можно было мечтать, и даже больше. Не просто престижная школа, а та самая, куда принимали «по блату» уровня посольского. Не просто стажировки, а личные стажировки в лондонском хед-офисе партнеров и в кремниевой долине у друзей семьи. Деньги не просто водились – они текли неиссякаемым, самообновляющимся потоком. Положение в обществе было не абстрактным понятием, а ощутимым щитом, который незримо расчищал перед ним путь.

И он, лет в девятнадцать, ко всему этому пресытился. Мир стал похож на красивую, но пройденную компьютерную игру, где все квесты выполнены, а читы включены. От этой бесцельности и скуки он начал чудить: гонки на запрещенных трассах, сомнительные пари, провокационные выходки, которые гасились тихо и быстро, пока они не доходили до ушей отца. Остановил его, как ни странно, не полицейский протокол, а именно отец. В очередной раз, вызволив сына из потенциально громкой истории с разбитым гоночным Porsche и напуганной девушкой, он не кричал. Он, сидя в кресле за массивным дубовым столом, произнес спокойно и очень устало:

«Спеси в тебе много, Максим. Очень много. Проще быть надо».

– Что за чушь?! – взвился тогда Максим, еще хмельной от адреналина и дорогого виски. – У меня спесь?! Откуда, интересно? Я что, перед кем-то задираю нос?