Лина Серебрякова – СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ (страница 67)
Тогда он создал Альянс и Тайный Альянс.
Тайные братства понимали его с полуслова.
Кто привлекался в эти братства, как? В первую очередь, ясное дело, шла бедняцкая молодежь, сапожники, наборщики, рабочие, всегда начиненные злостью и завистью к богатым, всегда со сжатыми кулаками.
Не гнушался Мишель, как его называли везде, и бродягами, полу-преступниками, этими, ещё по идее Вейтлинга, сверхэнергичными антиобщественными элементами.
Но встречались и другие люди.
Тогда начиналась игра.
Если Бакунин нуждался в человеке, он превращался в неотразимого обольстителя. Тонкая и благодушная веселость, хороший тон и вкус, искры остроумия действовали на человека, словно хмель. Перед ним был настоящий барин, образованный человек, утонченный интеллигент, читавший на зубок любимых авторов, напевавший мелодии, увертюры. Эти светло-голубые большие, по-детски доверчивые и открытые глаза несли по его желанию неизъяснимое очарование, губительное для мыслящего человека.
А серебряные кудрявые волосы, окружавшие высокий лоб! Но главное, слово его, ученое, обильное, проникновенное. Ласковый, как овечка, он обволакивал сердце стремлением к ответной благодарности.
— Мы будем братья. Когда у Вас будут деньги — Вы мне, а я — Вам.
И некоторое время в его фонд сочились средства новообращенного.
Однажды за соседним столиком оказался профессор философии. Бакунин насторожился. Он смотрел на него, намереваясь околдовать своим взглядом. Речь будто случайно зашла о Шопенгауэре.
— О Шопенгауэре? — провозгласил Бакунин, обращая взор на соседний столик, — вот кто может сказать о Шопенгауэре.
Они разговорились.
— Вы не масон? — таинственно спросил Бакунин.
— Нет, у меня отвращение к тайным обществам.
— Отчего же?
— Мне претит следовать догме одного человека, — ответил тот, чувствуя, что с ним уже что-то происходит и пытаясь удалиться от этого человека.
— Ну, так вы наш, — сказал Бакунин.
— Нет, — воспротивился профессор, — я хочу оставаться свободным. Идти за другими, не зная куда — это не мое.
Но было уже поздно. Бакунин был так красноречив, так умен даже для ученого, что легко взял его за душу, перевернул, зажег ее, убедил в необходимости насильственных мер против государства.
Великий змий окружил профессора своими фатальными кольцами.
Странное возбуждение владело им всю ночь, без сна расхаживал он по комнате, посылал проклятие всей прошлой жизни, отказался от службы, от профессуры, и с головой в бакунинское "
Зато статьи и толстые брошюры распространялись по Европе тысячными тиражами. Гонораров Бакунин не брал.
Как проходили его дни? В комнате его всегда толпились десятки людей. Он еще спал, а кто-то уже скрипел на стуле, дожидаясь его пробуждения.
— Бакунин, вы спите?
— Да, черт возьми!
Он тяжело, со стоном подымал по частям огромное тело и долго плескался за занавеской. Там стояли кóзлы, покрытые досками и тощим тюфяком, лавка с тазом для умывания. Одежду он снова надевал ту же, в которой спал, блуза эта хранила пятна трапез за несколько последних лет.
Потом выходил в комнату и начинался бесконечный разговор, курение, чай, и в перерывах писание острых, всегда злободневных статей.
— Бакунин, почему Вы не написали мемуары?
— Начинал. Скучно писать о себе.
— А Вы бы написали о своих друзьях. О Белинском, например, о нем сейчас много толкуют.
— Белинский — это неумытый реалист по темпераменту и по натуре.
— А правду говорят, что в Дрездене Вы сожгли все красивые здания и выставили на расстрел произведения Рафаэля?
— Я не понимаю, почему здания нужно беречь больше людей? А насчет картин никогда такого приказа не давал, но посоветовал немцам поставить Мадонну Рафаэля и послать глашатая к начальникам прусских войск с заявлением, что если они станут стрелять по народу, то погубят великое произведение бессмертного художника.
— А если бы пришлось защищаться от русских войск?
— Ну, брат, нет. Немец — человек цивилизованный, а русский человек — дикарь, он и не в Рафаэля станет стрелять, а в самую как есть Божью Матерь, если начальство прикажет. Против русского войска с казаками грешно пользоваться такими средствами — и народа не защитишь, а Рафаэля погубишь.
— Вы боялись расстрела?
— Никогда. Меня, вообще, соблазняла мысль умереть с оружием в руках, но пришлось отступать. В Кенигштайне я просил, чтобы меня расстреляли, ну, а в австрийской тюрьме я просто-напросто отрицал, что принимал участие в восстании. И убедился, что меня считают агентом Николая.
Странное впечатление производили на непосвященных посетителей обитель супругов.
Во время скромных совместных обедов можно было иногда видеть в приотворенную дверь роскошно убранную комнату с богатой мебелью и тонким бельем, всегда готовую к приезду Карло Гамбуцци, del`amico della Bacunina.
Прелестны были и детишки.
Особенно любил Бакунин младшую девочку. "Бомба" называл он ее.
Тем временем, политическое продвижение тайный братств и Альянсов приостановилось. План чудовищного размаха — организовать социальную революцию с помощью тайного всемирного союза революционеров разных стран и наций, и возвыситься над всеми, не срабатывал, несмотря на гонцов и сотни писем Бакунина.
Зато на подъеме был Интернационал, сплоченный и деятельный, любимое детище Карла Маркса. На него-то и обратил внимание Бакунин.
И заюлил.
— Я давно не знаю другого общества, кроме рабочих, написал он Марксу, — Я делаю теперь то дело, которое ты начал более двадцати лет назад. Моим отечеством будет теперь Интернационал, одним из главных основателей которого являешься ты. Следовательно, дорогой друг, ты видишь, что я — твой ученик и горжусь этим.
Нехотя, с опаской, как когда-то Белинский в журнал "Москвитянин" и Герцен в "Колокол", впустил-таки в 1868 году Карл Маркс в свой "Интернационал" Михаила Бакунина. А тот протащил туда все свои Тайные и Сверхтайные, и совершенно Секретные Братства и образования для захвата власти внутри "Интернационала". Борьба за направление, за рули руководства началась с первого же дня. Могучий "Интернационал" зашатался.
Анархическая стихия и диктатура пролетариата никак не сплавлялись в единое направление.
Словно в восточной притче о том, как "Морской змей утащил девушку, и, попав во власть ее духа, взбесился", Международное товарищество рабочих" стало терять ясный ум и погрузилось в пучину ссор, дрязг и раздора, любимую обстановку Бакунина.
…
А что же Россия? Огромная Российская Империя, гроза и защита европейских монархов, — неужели безучастно взирала она на волнения народов Запада, рождение новых мыслей, веяний, устремлений?
Конечно, нет.
Весь европейский опыт деятельно переплавлялся в национальной плавильне, и выдавал такие находки, от которых Европа с ужасом хваталась за голову.
Интересно проследить поведение русских сопротивленцев — бунтарей, государственных преступников, революционеров.
Разин, Пугачев… Разве каялись они перед царями, просили помилования? Никогда. А перед народом, на лобном месте, каялись на все четыре стороны, просили прощения за погубленные души. И разбойнички помельче умели ответ держать, будучи схвачены да повязаны!
Зато на процессе декабристов, например, почти все руководители движения в показаниях своих, очных ставках, письмах к царю раскаивались и оговаривали друг друга с такой откровенностью, которая больше подходила под определение "крах души", чем, как это называли, "верноподанническая поза".
В чем тут дело? Обаяние власти? Несомненно. Оно пленяло дворян с самого детства, к тому же, сами офицеры, они предстояли своим старшим начальникам по званию и самому главнокомандующему — Царю!
Покаялся перед царем и Бакунин, покаялись, после долгих упирательств, Петрашевский и Спешнев
— От декабристов до петрашевцев все линяли, — со вздохом заключил Герцен, памятуя собственные "объяснительные". — Мы были сильны в области мысли, но в столкновениях с властью являли шаткость и несостоятельность.
— А я, когда читал показания и объяснения своих друзей, часто слышал в них тот "заячий крик", который так хорошо знаком нам, охотникам. — делился Иван Тургенев, участник «процесса 32-х».
Клич Герцена "В народ!" был услышан. Сотни и тысячи чистых русских юношей понесли в деревню грамотность и начала социального просвещения. "Колокол" звал крестьян к сопротивлению, но, когда в 1863 году народного восстания не произошло, и лишь кое-какие стычки вспыхнули на окраинах Империи в Белоруссии, Литве, Польше, «народники» испытали страшное разочарование.
Волна пошла на убыль.
Разве что Некрасов вопиял в пустынном отчаянии: