Лина Серебрякова – СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ (страница 66)
Национальная независимость есть национальное право.
Отмена всех прав наследования.
Создание фонда общественного воспитания.
Трудовые армии. Создание Соединенных Штатов Европы.
Работать, чтобы жить!
Свободный брак.
Изолированная революция отдельного народа была бы безумием.
Если вы услышите, что от имени народа говорят: "Он хочет," будьте уверены, что за этими словами стоит узурпатор: человек или партия''.
Вот так. Дух замирает!
А вот и "Шкала счастья", предел мечтаний лично Михаила Александровича, составленная его рукой.
1. смерть за свободу.
2. любовь и дружба.
3. наука и искусство.
4. курение.
5. выпивка.
6. еда.
7. сон.
Во всеуслышание, на всю Европу, запил он свой анархистский запой
И оказался в нем столь неотразим, что Карл Маркс, обеспокоенный разрастанием тайных бакунинских организаций как раз там, где у Интернационала не было своих секций, посетил его впервые после шестнадцати лет.
Они встретились в теплом ноябре на севере Италии.
Два служителя бродячего Призрака, который по-прежнему не находил себе пристанища. В открытом кафе с видом на синее-синее море с его дальними судами, лодками, теплым ветерком, дышавшим по временам запахом рыбы от ближнего рынка, им удалось поговорить, почти не переходя грань старых распрей.
Оба они давно вступили во вторую половину жизни, и прожили свое в борьбе и глубоких душевных невзгодах. У Маркса умерли три маленьких сына, зато прекрасно росли умненькие красавицы-дочери. Одного его сына, от домашней прислуги, выручая друга, усыновил Фридрих Энгельс, сказавшись отцом.
Об этом тоже глубинно рассуждали, заглядывая далеко вперед.
— Мы еще попросим женщин рожать, — предсказал тогда Энгельс. — Равенство женщин очень опасно.
Пышная растительность на лице и голове Маркса побилась сединою, но в глазах по-прежнему светился ум и непререкаемая властность. Однако, с Бакуниным он был серьезен и мягок: слишком мощен был соперник.
— Почему ты разошелся с Герценом? — спросил Маркс.
Мишель вздохнул.
— Да, действительно, между нами уже не существует никакого союза. Одно лишь старинное человеческое знакомство да кое-какие статьи для его типографии.
Михаил загляделся в сверкающее огоньками море.
— Я поставил первым условием освобождение, то есть экономическое, социальное и политическое, русских и нерусских народов, заключенных в пределах русской империи, радикальным уничтожением этого царства. Герцену это показалось чересчур сильно, и мы расстались.
Маркс смотрел на собеседника.
Тот — огромный, с серебристой копной вьющихся волос над высоким лбом, беззубый, — излучал настолько явственное обаяние "народного вождя", что становились понятными его разительные успехи среди простого люда.
— Но ты же понимаешь, что тайные общества — это не тактика, это игра и детство. Революция — это железное сплочение, дисциплина и диктатура пролетариата.
— Ха! — воскликнул Бакунин и мягкими голубыми глазами словно облил насмешкой своего визави. — Если пролетариат будет господствующим сословием, то над кем он станет господствовать?
— Покуда существуют и другие классы, — суховато ответил Маркс, слегка стукнув по столу смуглым кулаком, — он должен применить насилие, так как насилие есть средство для управления. В дальнейшем процесс преобразования должен быть насильственно ускорен.
— Ну, а крестьянская чернь будет, вероятно, управляться городским и фабричным пролетариатом?
— Без сомнения. Либо крестьянин, отказавшись кормить, станет препятствовать и приведет к крушению всякую рабочую революцию, либо пролетариат в качестве правительства должен принять меры для улучшения положения крестьянства, — Маркс отпил из бокала светлого молодого вина и словно поставил точку в предварительном разговоре.
Они помолчали.
— Я готов пригласить тебя, Бакунин, в свое Международное общество рабочих, в Интернационал. Вместе с твоими организациями. Относительно участия твоего в совете и в руководстве можно поговорить после получения твоего принципиального согласия.
В том 1864 году Интернационал, выпестованный Марксом, уже набирал силу, но не имел еще того влияния, которым он нальется года через два. И потому и Бакунину, отвергавшему всяческую власть над собою, совсем не резон было сесть под деспотическую длань старого недруга, тем более что сам он лелеял мечту о своем собственном "Альянсе" либо "Лиге свободы и мира", где именно он станет во главе, полновластный и "всенепокорнейший".
Они расстались.
Старое не поминалось, как будто исчезло, но удивительно, что где-то вновь и вновь стало мелькать, будто Бакунин — агент Третьего отделения.
На ближайшей встрече с Энгельсом Маркс рассказал Фридриху о посещении Бакунина.
— Я вновь увидел его после шестнадцати лет. Должен сказать, что он мне понравился, и лучше прежнего. В общем, он один из немногих людей, которого по прошествии шестнадцати лет я с удовольствием нашел ушедшим не назад, и вперед. Это мощный соперник.
— О, да, — рассмеялся Энгельс, уже видевший Мишеля где-то в Женеве. — Ха-ха-ха, согласись, что выглядит он, как Минотавр. Сибирь, пузо и молодая полька сделали из Бакунина быка.
Известность Бакунина росла, но жить было негде, деньги же в его фонде водились редкие и случайные. Поразительная нищета и бездомность стареющего человека напоминала студенческие времена. Как встарь, Мишель даже взялся было за перевод "Капитала" на русский язык, забрал аванс, но
И вдруг все изменилось.
Поклонник Бакунина, молодой итальянец Кафиеро, женатый на русской женщине Олимпиаде Кутузовой, получил большое наследство. Исполненный благородный чувств к Santa maestro, как называли в Италии Михаила Бакунина, он предложил построить для него в чудесном местечке близ Локарно дачу. Имя ее, "Ла Бароната", звучало как музыка!
— Во-первых, дорогой учитель, вы будете скрыты в ней от посторонних глаз и ничто не помешает вам работать, — восторженно смотрел в глаза Мишеля худой и жилистый Кафиеро, — а во-вторых…
— Понимаю, — сказал Бакунин. — Ты желал бы превратить "Ла-Баронату" в ценр, где могли бы останавливаться наши люди, и…
— … и в подвалах ее держать оружие на случай восстания. Вокруг будет сад и забор, в верхних комнатах будет проживать ваше семейство, мы с женой тоже найдем себе место, а все остальное будет для
Бедный Кафиеро! Он и представить себе не мог, в какую дыру бросает свои деньги, доверяясь Бакунину! Архитектор, подрядчики, рабочие — все набивали карманы деньгами, которые никто не считал. Не было даже начальной сметы! Тем не менее, домик воздвигся. Среди строительного мусора расхаживал довольный Бакунин, наслаждаясь кваканием лягушек в глубоких позеленевших ямах.
— Как в Премухино! Антося, милая, верь, что здесь будет такой же райский уголок, тенистый сад, каскад прудов и журчащий прохладный ручеек, — мечтал он вместе с нею, не удосужившись посвятить ее в тайну неожиданно свалившегося на них сокровища.
Антония была уверена, что дача строится именно для нее, для ее великого мужа, и какие-то Кафиеро здесь не более, чем временные подрядчики.
Но окончанию работ, отделке дома, посадкам деревьев, прудам, ручейкам и заборам не было видно ни конца, ни краю, а деньги, между делом, таяли. В ход шли уже не проценты с капитала, а основная сумма, что, конечно же, не сулило ничего хорошего.
Зато удалось собрать в Женеве в конце 1867 года депутатов "Лиги мира и свободы"!
Бакунин, исполин с львиной головой, громовым металлическим голосом под стать его физическим данным, выступал каждый день. Его программа:
— долой великие и могучие государства во славу человека, обнаруживающего себя в мирном благоденствии, науках, справедливом труде и свободе, которые процветают не в мощных, военизированных, готовых сцепиться друг с другом монархиях, а в небольших национальных образованиях вроде Португалии.
— земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает,
— существование Бога логически связано с самоотречением человека: если Бог существует, значит, человек — раб.
Народу приходило и толкалось множество. Среди ораторов выступал, конечно, и Карл Маркс.
Но не был услышан.
Его речь о диктатуре пролетариата и железной дисциплине отпугнула благородную публику. Бакунин мог торжествовать. Анархизм и свобода собственной личности грели сердца присутствовавших слушателей теплее и ближе, чем жесткие тиски диктатуры.
На одном из заседаний среди интересующихся оказался и Федор Достоевский, лишь недавно прибывший с каторги и поселений. С любопытством взглянул он на "сибирского беглеца" Бакунина, поразился его внешности, прослушал его речь, но в дальнейшем следил за программой только по газетам.
— Я в жизнь мою не только не видывал и не слыхивал подобной бестолковщины, — говорил он Аннушке, молодой жене, — но и не предполагал, чтоб люди были способны на такие глупости. Все было глупо: и то, как собрались, и то, как дело повели, и как разрешили. Начали с предложения вотировать, что не нужно больших монархий и все поделить на маленькие и так далее… Глупость, глупость, фу, какая глупость!