Лина Серебрякова – СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ (страница 56)

— Спасибо Геннадию Ивановичу Невельскому! На этом месте мы выстроим город-порт Николаевск-на-Амуре. Салют!

Обзор европейских газет. «Ошеломляюще! Позор! Контр-адмирал Феврус теряет русскую эскадру на Сахалине, а «Таймс» находит ее в Лондоне! Русская эскадра нанесла британском флоту черные пятна, которые не смогут быть смыты вовеки!».

…

Карл Маркс с букетом цветом поднялся по лестнице на второй этаж. Постоял. Генрих Гейне был мучительно болен, парализован, это, возможно, последнее посещение. Сделав лицо, настроившись на соболезнование, Маркс вошел в комнату.

Три женщины-сиделки меняли больному белье, застилая пустую постель. Сам Гейне лежал на простыне на кушетке. Закончив, сиделки ухватили концы простыни, перенесли к постели и возложили поэта с осторожностью, не прикасаясь к нему. Любое прикосновение вызывало мучительную боль.

Карл стоял безмолвно. Но губы Гейне скривились в улыбке.

— Как видишь, дамы по-прежнему носят меня на руках.

Оставшись наедине с Карлом, отдохнув от смены положения, произнес давно продуманное.

— Дорогой Карл! Я никогда не кичился славой поэта. И на гроб мой вы должны возложить меч, ибо я был храбрым солдатом в войне за освобождение человечества.

Маркс молча наклонил голову.

…

Крымская военная кампания кончилась неудачей. Севастополь оставлен, хотя и не совершенно взят. Войска уходили в отступление, как во сне. Стояла темная ночь, еще свистели редкие пули, изредка отдавался гул орудий.

Где-то на последних бастионах на батарею Николая Бакунина вышел Лев Толстой, уже печатавший в "Современнике" "Севастопольские рассказы". Они поговорили. Никому не верилось, что война проиграна, что русские солдаты отступают на собственной земле.

Правда, далеко на юге русские войска отбили у турок крепость Карс, что намного облегчило и смягчило мирные переговоры.

Вскоре в Премухино встречали своих героев. Все пятеро вернулись живыми и невредимыми, как в сказке. И вновь Мишель требует от них действия!

Но и прошения братьев-героев не произвели впечатления на Александра!

Тогда за дело берется Екатерина Михайловна Бакунина

Покрытая славой, всю войну проведшая среди окопов под пулями вместе с созданным ею, впервые в мире, отрядом сестер милосердия, она вернулась с полей сражения. Ее принимает во дворце великая княгиня Елена Павловна, миссию которой Екатерина Михайловна исполнила сердечно и бесстрашно. И теперь уже она упрашивает Ее Высочество просить об узнике Государыню-Императрицу Марию Александровну.

Против такого хода бессильны и генерал-лейтенант Дубельт и граф Орлов.

Наконец, через Долгоруких, Бакунину дали понять, что пришло время личного прошения на имя Его Императорского Величества Александра Второго.

Это письмо — образец чистейшего арестантского лицедейства. В нем Бакунин размазал себя по стенке, унизился до праха на императорских сапогах и подписался: молящий грешник Михаил Бакунин.

И Государь нехотя поверил, что "святое чувство русского бунта" умерло в слезно молящем грешнике, что тот забыл и гул восстания, и запах пороха, и грохот воздвигаемых баррикад. С письмом в руке и тетрадью "Исповеди" он вышел к министру иностранных дел к князю Горчакову Алексею Михайловичу, которого Бакунины тоже просили походатайствовать за Мишеля.

— Mais jene vois pas le moindre repentir dans cette lettre! Дурак хотел repentir!

Горчаков осторожно скосил глаза.

Он не рискнул входить в подробности, ему было не по себе. Этот Бакунин… говорят, постарел, нездоров. Но в Европе так неспокойно. Хотя… он, должно, одумался в заточении и вряд ли опасен. Однако, и внутри наших рубежей сеют смуту злонамеренные умы из разных чинов. Надобна сугубая осмотрительность. Сугубая осмотрительность.

Молодой Государь качнул лобастой головой.

— Но засыпали же! Прошениями! И ты туда же! Дыхнуть не даете!

Горчаков дипломатично улыбался. Александр хлопнул себя по бедру.

— Черт с ним! Выпущу. Из уважения к его братьям, к тетке, — и присел к столу.

"Другого для него выхода не вижу, как только в Сибирь на поселение", — начертал, наконец, собственной рукой Император Всея Руси.

Дорого обойдется Александру Николаевичу эта минутная человечность!

Пятого марта 1857 года Михаил Бакунин вышел из крепости. Две недели оформлялись его дела в Петербурге, затем в сопровождении двух жандармов, в прицепном вагоне он был доставлен в Тверь, там в коляске — в Торжок и в Премухино.

Вся семья была в сборе. Михаил был мрачен.

Он отвык от людей.

У него был тяжелый упадок духа, после-тюремная тоска. Надобно время, чтобы прийти в себя и вновь научиться беседовать со всеми сразу. Поклонившись родным могилам, и свежему холмику над мятежной сестрой Варенькой, он провел в родном доме ровно сутки, играя в дурачки со старой нянькой Улитой Андреевной.

Наконец, в сопровождении жандармов навсегда покинул родной дом.

…

Сибирь, Сибирь… необъятная русская земля.

Волна декабристов, доживших до нового царствования, вернулась в столицы, срок отбывают сплошь разночинцы. Жизнь их тяжела, полна нужды, духовная деградация стремительна, сопротивление их выражается в путаных бессвязных письмах, которыми завалены канцелярские столы губернского и полицейского начальства. Весть о приезде революционера с мировым именем, коновода революции, вселила в них надежду и бодрость.

Его ждали, как вождя и пророка.

Бакунину определено место поселения в Нелюбинской волости Томской Губернии. В мае 1857 года Михаил Бакунин прибыл к месту назначения и был сдан под расписку начальнику края генералу Гасфорду.

Вокруг простиралась лесостепь, сильные пыльные ветры, окружение убогое, «туземцы», как показалось на первый взгляд.

Что тут можно "делать"?!

Тихое постепенное опошление, как пророчил он себе когда-то Москве. В Москве! А тут Нелюбинская волость… Мимо одна за другой идут партии каторжан. Народ подает по возможности. Из интереса и со скуки подает и Бакунин.

— Что за мешочек у тебя на груди? — спрашивает у рослого бородатого бродяги.

— Земля родная, барин. Там, за Уралом.

— Сам-то откуда?

— Волгарь я, ваше благородие. Речным извозом занимался. Пока не… эх! — и махнул рукой.

Тоска. Но Бакунину вновь везет "по возможности". Могущественный Генерал-Губернатор Сибири Муравьев, троюродный брат Мишеля по матери, нарочно дает крюка в полторы тысячи километров из столицы края Иркутска через таежные хребты и бурные речные перекаты, где в коляске, где верхом по тяжелому сибирскому тракту.

— Мишель! Доброго здоровья. Рад, рад тебе, племянник!

— Николай Николаевич! Коля! Вот куда судьбина занесла!

— Досталось тебе, сам вижу. Отдыхай теперь, сил набирайся, зеленого ешь побольше, ягоды, орехи. Рыба знатная у нас. Где ты обосновался?

— В домишке деревянном, на окраине.

— Ну, вели носить тебе молока, да яичек, да курочек. Я распоряжусь. Да не желаешь ли в Томск? Повеселее, как будто?

И мановением руки Генерала-Губернатора племянник был переведен в Томск и даже устроен на государственную службу к золотопромышленнику канцелярским служителем 4 разряда с правом выслуги первого офицерского чина через одиннадцать лет!

Здесь, в Томске, те же ветры и лесостепь, но есть общество, собственный домик, служба не тяготит, в канцелярии он — редкий гость, ему платят из страха перед Муравьевым.

И полетели дни. Время, свобода, питание. Генерал-Губернатор даже приставил ему слугу из местных, узкоглазого мужичка, мастера на все руки.

— Ты христианин? — зевая спросонок, поинтересовался Михаил, разглядывая малознакомое доселе смуглое монголоидное лицо слуги.

— Да, моя крестился.

— А как тебя зовут?

— Алдын.

— Ну, подай квасу, любезный Алдын!

Михаил будто пробудился. Силы его восстанавливались не по дням, а по часам! Он обошел весь город, познакомился с обитателями, вместе с ними стал выезжать в таежные сопки. Здоровье, здоровье его восстанавливалось, как в сказке, могучее, прежнее, оно уже распирало грудь, звало к деятельности.

А край-то!

Тысячи километров во все стороны, таежные хребты, могучие реки! Десятки племен! О многом беседовали два образованных родственника, любуясь на таежные дали, вереницы горных хребтов, синие стремительные реки.