Лина Серебрякова – СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ (страница 55)
«Не забудьте захватить несколько пар кандалов, это необходимо».
Завойко усмехнулся.
— О рабах мечтали, сволочи.
И посмотрел на воинов.
— Кого удостоим ехать с реляцией в Санкт-Петербург?
Выбрали Максутова. И за три последующие месяца, рискуя жизнью на замерзающих реках, князь Дмитрий Максутов доставил сообщение в столицу.
… Обзор европейских газет: «Объединенная эскадра отступила перед горсткой русских! Оленеводы победили британский флот! Военная мощь Британии дала течь! Мороженое по-камчатски!
…
В связи с начавшейся войной с англичанами Михаила Бакунина перевели в Шлиссельбург, опасаясь, как бы враги не освободили знаменитого бунтовщика. В благословенном Премухино навеки угас Александр Михайлович, умер тихо, как свеча, в его восемьдесят восемь лет. А через два месяца, в феврале 1855 года умер Николай.
На престол, в разгар Крымской кампании вступил Александр. Из всех списков на помилование, поданных по обыкновению новому царю в честь восхождения на престол, он вычеркнул только Бакунина и Шевченко. Первому он не доверял, а второй «слишком оскорбил мою прабабку Екатерину Великую».
Великих зрелищ, мировых судеб
Кадровый офицер Николай Бакунин давно уже воевал на позициях Севастополя. Но и другие братья, все четверо, в составе тверского ополчения, отправились на фронт. Екатерина Михайловна Бакунина, придворная дама, встала во главе миссии медицинских сестер с благословения Великой княгини Елены Павловны, чтобы спасать жизни раненых солдат вместе с врачами-хирургами, ведомыми великим Пироговым.
Свидания продолжались уже в Шлиссербурге, также на квартире коменданта крепости генерала Мандерштерна. Об этом человеке говорили, и справедливо, немало хорошего, так что Мишелю по-прежнему везло "по-возможности".
Комендант уже накормил всех обедом и распорядился подавать кофе.
— Редко видел я узника столь благоразумного и мужественного, как ваш брат, Татьяна Александровна, — говорил он искренне. — Всегда-то он в хорошем настроении, всегда смеется, право, надежда утешает его, как никого из моих подопечных
Генерал привычно пролистывал принесенные ею книги, между тем как сам Мишель быстрым движением завернул в салфетку, и передал Татьяне тайную записку.
— "… а между тем, Танюша, двадцать раз в день хотел бы я умереть, настолько жизнь для меня стала тяжела. Дух мой крепок, но тело слабеет. Неподвижность, вынужденное безделье, отсутствие воздуха, и особенно жестокие внутренние мучения, которые только узник, одинокий, как я, мог бы понять, и которые не дают мне покою — все это развело во мне зачатки хронических болезней.
Головная боль совсем не покидает меня, кровь бурлит и бросается мне в грудь и в голову, и душит меня. Только один раз я имел случай посмотреть на себя в зеркало и нашел себя ужасно безобразным. Я не желал бы ничего лучшего, как поскорее исчезнуть, но медленно ползти к могиле, по дороге глупея — вот на это я не могу согласиться.
Воля моя, я надеюсь, никогда не сломится, сердце мне кажется каменным и это правда; дайте мне возможность действовать, и оно выдержит. Вы не знаете, насколько надежда стойка в сердце человека.
Какая? — просите вы. Надежда снова начать то, что привело меня сюда, только с большей выдержкой и большей предусмотрительностью, может быть. Вы впали в христианское смирение, а нужно действовать! Я должен выйти отсюда. Действовать!"
И Мишель становится центром штаба своего собственного освобождения.
Сначала прошение о помиловании на имя нового царя подает Варвара Александровна Бакунина, мать Мишеля.
"… Уже пятеро сыновей моих, верные долгу дворянства, вступили на военную службу на защиту отечества. Благословив их на святое дело, я осталась одна без опоры. И могла бы как милости просить о возвращении мне шестого, но я молю Ваше Величество о дозволении ему стать с братьями в передних рядах храброго Вашего воинства и встретить там честную смерть или кровью заслужить право называться моим сыном. Ручаюсь всеми сыновьями моими, что где бы он не был поставлен Волею Вашего Величества, он везде исполнит долг свой до последней капли крови".
Но Александр по-прежнему не верит раскаянью одержимого революцией дрезденского диктатора.
Слишком глубоко открылся в своей "Исповеди" сам государственный преступник! Государь боится этого человека.
Прошение отклоняется.
…
Семья Завойко — он, беременная жена и десять человек детей сидели за столом в своем домике, когда раздался стук в окно. Есаул Мартынов с курьером. Заснеженные, уставшие. Василий Степанович засуетился.
— Водки, щей, баню!
В привезенном из Санкт-Петербурга за три месяца (небывалая скорость!) приказе значилось покинуть Петропавловск, оставив, по возможности, пустое место ввиду невозможности удерживать его. Требовалось разобрать портовые сооружения, дома, заводское строение. Коренному населению разойтись, казакам обустроиться подальше, в невидимом с моря устье Авачи.
В пропиленным во льду проходам к чистой воде подвезли к судам снятые пушки, жители собрали пожитки. И приготовились к отплытию на нескольких судах.
В теплом южном море на борту флагманского английского парохода стояла группа офицером. В руках контр-адмирала Февруса де Пуанта шуршала карта Камчатки.
— Месть моя будет ужасна. Флотилия смоет черное пятно позорного поражения со своего флага!
Май 1855 года. Парусники медленно вышли к чистой воде. На пустынном берегу темнели руины строений, ни домов, ни казарм. А на горизонте появились дымы и паруса.
— Четырнадцать вымпелов. — насчитал Завойко. — Уходим.
Они удачно разминулись. Англичане и французы высадились позже, и пришли в ярость.
— Берег пуст! В погоню. В открытом море мы их потопим, как котят. С их гарнизоном, челядью и скотом. Ха-ха-ха! В погоню!
И догнали в виду северного берега Сахалина, обменялись выстрелами. У жены Завойко под грохот орудий родилась дочь, Анна-морская царевна. Берега сближались. Смеркалось, темнело. Русские парусники, не зажигая огней, уходили в туман.
Контр-адмирал потирал руки.
— Хотят отсидеться у перешейка. Подождем. Морские суда по горам не ходят. И на выходе уничтожим.
Наутро контр-адмирал обшаривал биноклем пустой залив.
— Трусы! Отсиживаются. Ха-ха-ха!
Офицеры презрительно посмеивались.
— Подождем. Недолго. Четырнадцать «судов мщения» встретят их огнем, когда холод и голод вынудят их сдаться. Отдыхаем, друзья. Они у нас в руках.
А в это время на берегу устья реки Амур счастливое семейство Завойко спускалось по трапу. Дети бежали к траве, кувыркались, жевали мягкие лиственничные иглы.
На высоком утесе у мачты с Андреевским флагом весь гарнизон салютовал освобождению.