Лина Серебрякова – СТРАСТЬ РАЗРУШЕНИЯ (страница 24)
Но тс-с! Никто не должен знать об этом…
И все же было, было в том лете нечто таинственное, жуткое.
Темно-голубые глаза Татьяны… Они чуть не привели его к полному крушению, овладели всем его существом, сделали жалким рабом, предметом сострадания остальных сестер. Это был ад, ад, со всеми его ужасами!
Наконец, брат и сестра объяснились.
Они шли вдвоем вдоль тихой Осуги по цветущему некошеному лугу. Жужжали шмели, в болотистых старицах поквакивали лягушки. Татьяна собирала букет для столовой, Мишель помогал. Он протянул ей синий-синий колокольчик.
— Совсем, как твои глаза, Танюша, — он боялся коснуться ее руки.
Оба остановились, молча глядя друг на друга.
— О, Мишель, — глаза девушки были полны слез. — Если бы ты не был мне братом, я полюбила бы тебя глубоко и верно. Я одна понимаю тебя, мой бесценный Миша. Но судьба против нас. Покоримся Божьей воле.
Мишель разрыдался, даже опустился перед нею на одно колено.
— Бедная моя девочка! Если бы ты знала, как я тебя люблю! Увы. Законы осуждают нашу любовь. Не далось нам с тобою счастье.
С этой минуты обоим стало легче.
Вскоре друзья известили о своем приезде. Мишель выехал им навстречу, послав впереди себя приветственную записку.
— "Пронеслась весть о приезде высокоименитого критика. Затрепетала наша тверская литература!"
… И для Белинского настала пора очистительных потрясений.
Подобно Станкевичу, он вошел в дом с анфиладой скромных комнат с часами и парадным портретом Екатерины II, увидел лица, лица… Созидательный дух Бакунина-старшего был везде и во всем.
И в саду, простом и прекрасном, с его аллеями, дорожками и лужайками, с величественными огромными деревьями, прозрачными бассейнами и ручьями, и в простой и прекрасной церкви — светлом Храме, где душа радостно трепещет присутствием Божества… и в тишине мирного сельского кладбища с его поэтичной полуразвалившейся часовней и унылыми елками, во всем этом рае, который создала живая и возвышенная любовь к природе, и которую называлась Премухино.
— Виссарион Григорьевич, идемте петь хором, — младшая из сестер, Александра, стоя на траве, крикнула ему в окно второго этажа.
За прошедшие несколько дней девятнадцатилетняя Александра, преодолев робость перед ним, стала его опекуншей. Ей, молоденькой девушке, как в былые годы ее матери, лестно было испытывать свои чары на молодых людях. Но, в отличие от
И размышляла.
— Почему я не могу уезжать и приезжать, подобно Мишелю и всем братьям? — вопрошала она. — Почему молодые люди, бывающие у нас, говорят со мною о пустяках, словно с ребенком, и замолкают каждый раз, едва возникнет серьезная тема? Один Мишель видит в нас ровню и посвящает в передовые учения.
Увидев Белинского и убедившись, что увлечение им ей не грозит, она решила превратить его в своего поклонника. Подобного коварства восторженный простодушный Белинский предполагать не мог.
— Пошли, Висяша, — поднялся Мишель, сидевший тут же, в маленькой комнате Белинского. — Сейчас будут исполнять папенькину поэму "Осуга". Она обнимает чуть не сорок лет его жизни в имении. А чтобы ты мог участвовать, тебе вручат слова последней главы, быть может, с упоминанием твоего приезда.
Они сбежали вниз.
Портрет Императрицы в полный рост украшал светлую комнату. Царственная особа в накинутом на плечи облачении из горностаев и соболей держала в руке свиток "Законов"…
На противоположной стене возвышалась до потолка печь с изразцами, посередине гостиной стоял рояль, а между двух окон протянулся длинный пухлый кожаный диван, человек на восемь сразу, с узорной по верху спинкой. В ближнем углу размещались книжные шкафы и письменный стол. Часы с боем, темные, напольные, под сенью пальмового дерева украшали собою дальний угол.
Полы в доме были дощатые, дубовые. Натертые воском, они мягко лоснились.
— Виссарион Григорьевич, Саша, идите ближе. Варенька, начинай.
Раздались первые аккорды. Все запели.
Белинский замер. Девушки пели стройно и воздушно, на голоса, поглядывая на него, улыбаясь ему. Юноши-братья, их было трое, вели свою партию, словно оттеняя сестер. К ним умело присоединились Мишель и Ефремов, поглядывая в листок со словами.
Виссарион молчал. Он ощутил себя в новой сфере, увидал себя в новом мире, окрест него все дышало гармонией и блаженством, и эти гармония и блаженство частью проникли в его душу. После "Осуги" пели оду "К Радости" Шиллера.
— Виссарион Григорьевич! — снова посмотрела на него Александра. — Вы не пели. Вам не нравится Бетховен или Шиллер? Вы же писали о Шиллере.
— Я… простите… в немецком не силен, — покраснел и запутался Виссарион, едва удерживая себя на месте, чтобы не убежать в спасительную комнату наверху.
— Сестренка, — вмешался старший брат. — Сила Белинского в его статьях. Воздух Премухина оказался для него столь благотворен, что уже на третий день по приезде наш гость засел за новую работу.
— Расскажите, — попросила Татьяна.
Белинский перевел дыхание.
— Это будет моя лучшая статья, — заговорил он, глядя в ее темно-голубые глаза и успокаиваясь. — Она уже закончена, я с удовольствием прочту вам и ее, и все последующие. На сей раз я взялся за рассуждение по поводу книжки Дроздова "Опыт системы нравственной философии". Я убежден, что поэзия есть бессознательное выражение творящего духа, и что, следовательно, поэт в минуту творчества есть существо более страдательное, нежели действующее…
Они все смотрели на него, божественные женщины!
— … и его произведение есть уловленное видение, представшее ему в светлую минуту откровения свыше, следовательно, оно не может быть выдумкою его ума, сознательным произведением его воли. Вам известно, Татьяна Александровна, что мы с Мишелем посвятили вопросам нравственного…
— Хо-хо! Я знаю кое-что за Виссарионом и могу сказать … — вдруг ухмыльнулся Мишель.
Виссарион мгновенно взмок до нитки. Нечто страшное выглянуло из слов Бакунина. Он смолк на полуслове.
— Мы слушаем вас, Виссарион, — ласково проговорила Любаша.
Она, Любинька, видела в нем друга Николая. Ах, как он любит Станкевича, как восхищается им! И как же иначе!
Свет ее улыбки возвратил Белинскому самообладание.
Он заговорил вновь, воодушевляясь и забывая свою робость. Изредка сам «патриарх» Александр Михайлович возражал ему с изысканной старомодной учтивостью. В былое время он спорил с Карамзиным, не уступал и Державину… Белинский почуял в нем мощного собеседника, увлекся сильным жаром в этом поединке, видя перед собой одну только истину, воздвиг в ее честь величественный храм… и сам Александр Михайлович не удержался от аплодисментов.
Потекли дни.
Прекрасные и странные дни отчаяния и блаженства. Молодые люди много работали. Белинский писал одну статью за другой, читал их в гостиной. Юная Александра стала его критиком. В замечаниях ее было столько ума, что Verioso слушал ее, слушал… и влюбился. Теперь к его отчаянию добавились муки любви.
Отчаяние же было ужасное.
Сравнивая свои порывы с этой жизнью ровной, без падений, с прогрессивным ходом к совершенству, он ужаснулся своего ничтожества. Не видя сестер, он чувствовал внутри себя пожар, лихорадку, и думал, что их присутствие успокоит его душу. Он сбегал вниз, и снова видел их, и снова уверялся, что
В порыве отчаяния он бросался на кровать и заливал подушку слезами.
— Висяша, что с тобой? — Мишелю не нравились эти порывы.
Сам Мишель находился в ударе. Он чувствовал себя великим. История человечества приоткрывалась ему с отдаленных трансцендентальных высот, он ощущал движения народов и прозревал в них единую волю.
— Я разделяю мнение Гердера о самоценности всех национальных форм культуры, каждого исторического состояния, — излагал он плоды дневных трудов, сойдя в гостиную. — Пусть человечество движется широко, со всеми наличными возможностями в соответствии с условиями места и времени. Но…
Мишель поднял указательный палец и не без превосходства, уже не замечаемого им, оглядел слушателей
— …если бы на землю ступил всего один-единственный человек, то цель человеческого существования была бы уже исполнена в нем!
— Ты хочешь сказать, что существование — это цель, а цель — это существование? — недоверчиво вступил Белинский.
— Отвечаю — да! А человечество в целом свершает путь к…
Их спор прервала музыка. Варенька села за рояль и заиграла septuo Бетховена. Слезы восторга выступили на глазах Белинского, и он удивился им. Он,
Каково!
Мишель тоже едва дышал, устремив глаза в одну точку.
— Бетховен — мой любимый композитор, — потрясенно сказал он.
— Минуты такой музыки дают мне запас счастья и сил на всю жизнь, — Варенька перевела дух и захлопнула крышку рояля.
Сашенька покружилась на полу, раздувая платье.
— Пойдемте на Кутузову горку. Кто с нами?
Пошли все. И по дороге смеялись, серьезничали, дурачились и бесились, молодые, красивые, полные сил.