Лина Мак – Кабы я была царицей, не поехала б в Сибирь (страница 3)

Ноги касаются пола не сразу. И только упав на пол пятой точкой, я понимаю, что висела всё это время в воздухе!

– Ай! – вскрикиваю, когда всем своим весом прибиваю мою малышку к деревянным доскам. – Ты совсем озверел?! И кто такой вообще? Нормальные люди сначала стучат в дом, прежде чем войти, а не выдёргивают хозяйку из кровати!

Пытаюсь подняться с пола и жду, что вот это, стоящее надо мной в куртке, валенках и с ружьём в руках, подаст руку, но ничего не происходит!

На меня смотрят два тёмных глаза из‑под таких же белых бровей. Вот только сейчас я начинаю соображать, что это иней на них, а не цвет такой.

– И всё? – продолжаю нести чушь, хотя нужно воззвать к собственному инстинкту самосохранения и умолять его на коленях явить милость моей буйной натуре. – Потыкал в меня своей пукалкой, прервал прекрасный сон, где я отрываю голову медведю голыми руками, и даже руку не подашь, чтобы помочь подняться?

Из рта этого громилы вырывается что‑то смутно напоминающее хрюк или кряк. Как‑нибудь потом разберу, а потом он слишком неожиданно присаживается на корточки, опираясь локтями в колени, склоняет голову набок, будто я представляю какое‑то забавное существо, и растягивает губы.

– Ой, не пугай меня с утра, – отмахиваюсь от этого громилы. – Убери вот это, – обвожу его лицо пальцем в воздухе, – с лица. А то у меня будет несварение, а это вредно для пищеварения.

– Ты кто, смертная? – и снова хрюкает этот хам всё с тем же дебильным выражением лица.

– Слушай, мужик, я понимаю, что на ближайшие сотню километров нет нормального жилья, но это мой дом, моя кровать, и тебе лучше…

Договорить у меня не получается, так как комната наполняется бархатным, грудным мужским смехом. По коже пробегают мурашки, а взгляд скользит по габаритам этого образца сильных мира сего.

И нужно же было моему инстинкту самосохранения именно сейчас пробиться сквозь сонный и ещё немного захмелевший нрав.

Большой. Ну вот как в былинах. Широкие плечи. Рубленые черты лица. Мощные ноги. Блин, да меня две нужно, чтобы его штаны на мне нормально смотрелись!

А ещё большие ладони с длинными пальцами. Выпуклые вены проступают на тыльной стороне рук этого незнакомца и убегают под резинку рукавов куртки.

А ещё… мне бы заткнуться, но что‑то явно идёт не так!

– А это у тебя вторая пукалка или так… утренний стояк? – киваю между широко разведённых ног мужика и поднимаю невинный взгляд к его лицу.

– А тебя учили, что девочкам по лесу гулять в одиночестве нельзя? – спрашивает в ответ мужик. – Или это чья‑то шутка, и сейчас из‑за угла выскочит какой‑то хрен, обвинив меня в совращении малолетней?

– Вот я даже не знаю, обидеться мне сейчас и врезать тебе моей старушкой или похвалить и дать с полки пирожок, – огрызаюсь в тон этому обледеневшему идиоту. – Свали из моего дома, чудо!

Перекатываюсь на колени, пытаясь подняться с пола. Вот совершенно не вставляет мне сидеть на попе перед этим, но у меня снова что‑то идёт не так. В следующий миг меня отрывает от земли ручища и, ухватив поперёк талии, несёт из комнаты.

– А‑а‑а‑а! – кричу я, начиная брыкаться. – Пусти, идиот! Ты куда меня тащишь? Девочек обижать нельзя!

Даже пытаюсь отпинать этого амбала ногами, но только больнее себе делаю. Но стоит ему выйти со мной на крыльцо, как я замечаю большую зверюгу, очень уж похожую на волка, сидящую у самой первой ступеньки и внимательно смотрящую на нас.

И оказывается, я очень ловкая, потому что в следующий миг уже обвиваю этого мужика за талию ногами, как мартышка, и тихо шепчу:

– А теперь медленно вертай взад, болезный. Видишь, до чего зверье в лесу довёл? Сбежались на тебя, идиота, посмотреть.

Но мне бы подумать, почему этот уникум продолжает стоять на месте и всё так же одной рукой придерживает меня. Вот только теперь ещё и нагло сжимает мою многострадальную попу.

– Серый, – громко произносит мужик и явно обращается не ко мне, хотя взгляд его сейчас направлен на меня. – Я тебе здесь мяска хотел подкинуть, но, судя по выдыханию вредных паров, ты можешь отравиться. Так что я пока её отмою, почищу, а как все токсины выйдут, дам и тебе попробовать.

– Ты что, какой‑то больной? Тебе повылазило, что это дикий зверь? – продолжаю огрызаться, а мне бы уловить все сказанные предложения этим варваром.

– Слушай сюда, девочка, которую обижать нельзя! – этот хрен таёжный ухватил меня за щёки и выдохнул в лицо паром изо рта. – Я тебе даю последний шанс сказать, что ты делаешь в моём доме. И тогда, так и быть, помогу тебе отсюда по‑быстрому слинять.

– Это мой дом! – с трудом выговариваю сквозь сжатые щёки.

Он снова хмурится. Смотрит мне в глаза слишком внимательно, крепче прижимая к мощному телу. А потом на его лице снова появляется то самое выражение, которое в приличном обществе принято называть улыбкой, но вот на конкретно этой морде это выглядит пугающе.

– Если я тебе сейчас докажу, что дом мой, ты на коленях будешь вымаливать прощения за свой дерзкий язык!

Дергаю головой и даже умудряюсь клацнуть зубами у самого носа этого мужлана.

– Давай! Неси меня обратно в дом и доказывай! – огрызаюсь я. – Но если всё выйдет, как я говорю…

Глава 4

Спокойно, Таня! Ничего страшного не произошло! Ну подумаешь…

– Царёв, значит, – стараюсь говорить спокойно, но голос подрагивает. Да и мысли почему‑то слишком быстро разбежались, когда я сообразила, что маленько ошиблась.

– Мг, – довольно кивает этот мужлан, восседая на своём стуле, который я, как оказалось, осквернила своим задом. – Потапова, значит.

– Мг, – отвечаю в тон этому медведю. – Вдова Потапова, – добавляю маленькую деталь и даже стараюсь улыбнуться.

Надеюсь, у меня это сегодня получается красивее, чем у Царёва.

– Ты когда успела, крошка‑матрёшка? – хохотнул Михаил.

Ах ты хамло царское!

Делаю глубокий вдох и замечаю, как глаза Царёва быстро перемещаются в стратегически важный район моей грудной клетки. Закидываю ногу на ногу и хочу сказать, что я думаю о нём, как понимаю, что начинаю заваливаться набок!

Причём даже сам Царёв двигает голову в сторону одновременно с моим телом!

Успеваю только руками ухватиться за стол, чтобы позорно не грохнуться на пол. Да что за день такой? Вестибулярный аппарат явно пострадал из‑за долгой, почти двухсуточной дороги и короткого сна в холодной постели.

И вишенкой на торте, а точнее звездой на ёлке, сегодня же первое января, стало то, что я, мать вашу, перепутала название, направление или всё сразу! И промахнулась километров на пятьсот‑семьсот!

– Всё в порядке! – не знаю, кому говорю это – себе или Царёву, но так и хочется стереть его наглую ухмылку.

Встаю со стула, на котором сидела, как девочка в первом классе, доставая только носочками до пола. Сдёргиваю шубку со спинки, поднимаю биту, которую успела прихватить с собой со второго этажа, когда искала доказательства, что я облажалась, и, расправив плечи, снова постаралась улыбнуться.

– Ну, в общем, спасибо за то, что вежливо указал на мою оплошность. Я теперь буду более внимательно записывать данные. А теперь мне пора в путь, – иду к выходу, чувствуя взгляд этого Царёва… Да везде я его чувствую!

Разве может нормальный мужик так смотреть, что кажется, будто он меня засунул в кабинку флюорографии и видит сразу всё, чем я начинила себя за последний год? Нет! Нормальный так не умеет! А этот…

Вот точно медведь и его берлога! Тьфу, зараза! Сглазила сама себя! Вот учила меня бабуля, что рот мне нужно открывать крайне редко и только для пополнения внутренних запасов запахов. А я же смелая, красивая!

Как та лошадь на цыганской свадьбе: голова в цветах, а жопа в мыле!

Но даже здесь, когда большая часть моего идиотского характера вытекла в занимательный внутренний монолог, я оборачиваюсь у двери, смотрю на этого расслабленного медведя, который широко расставил ноги, откинулся на спинку стула и внимательно смотрит в мою сторону.

Иди, Танюша, с богом! Молча иди!

Но кто же слушает здравый смысл, который явно родился намного позже, чем я сама? И теперь развивается с запозданием, болезный!

– Ах да, чуть не забыла! – снова растягиваю губы, надеюсь, в приветливой улыбке, открываю сумочку и достаю кошелёк. – Ночлежку оплатить же нужно. И за кашу спасибо. – Быстро подхожу к столу и, достав пару купюр, кладу их рядом с Царёвым. – Этого же хватит?

Мой покойный Севка часто говорил, что если бы я ещё умела вовремя затыкаться, цены бы мне не было. А он меня терпит только потому, что любит!

– Ночлежку решила оплатить, – вроде бы спокойно повторяет Михаил, переводя взгляд с меня на деньги.

Но что‑то в его голосе поднимает все мои волоски дыбом. Я даже рукой провожу по голове, чтобы проверить, не торчат ли у меня волосы в разные стороны.

– Была рада познакомиться, – нервно пискнула и рванула к двери.

Вот только стоило её открыть, как я замерла в шоке.

– Это что такое, мать вашу? – спрашиваю, смотря на то, как снег валит стеной.

– А это Сибирь, детка, – раздаётся за спиной низкий голос Царёва, а я из последних сил пытаюсь сдержать в себе визг. – Но ты не стесняйся! Километров десять ты точно проедешь в нужном направлении. Или можешь закрыть дверь, вернуться к столу и слёзно просить оставить тебя заночевать в этом доме. Но что‑то мне подсказывает, что бабок тебе не хватит!

Набираю в грудь побольше воздуха и сжимаю в руке биту, мысленно выстраивая набор слов в предложения. Думаю, через запятую будет самое то!