Лина Мак – Кабы я была царицей, не поехала б в Сибирь (страница 5)
Но сама Танюша явно против, и, судя по тому, что она быстро становится в стойку, делает замах и, оттопырив тощий зад, громко добавляет:
– Принимаем!
– Е‑бать! – только и успеваю процедить я, как первая же подача прилетает тому, что врезал мне по виску прикладом, прямо в морду.
– Это, бл*ть, что такое?! – орёт Кирсан, а на всю округу к завыванию ветра добавляется отчётливый хруст сломанной кости — и ошмётки картошки разлетаются в разные стороны.
– Убью! – воет мудила, а я уже добегаю к ружью.
Оборачиваюсь и застываю от вида, как ещё одна картоха догоняет Кирсана в затылок. Он заваливается мордой в снег. Мат разносится на всю округу, и я замечаю, как он достаёт ствол и быстро передёргивает затвор.
Выстрел гремит эхом — и даже зверьё затихает в округе. Возле Кирсана вздымается облако снега, а я снова корю себя за то, что не смогу в него выстрелить, а только рядом.
Валерчик замирает и смотрит в мою сторону бледный, как тот самый снег.
– Поднялся и съеб*лся отсюда. У тебя минута! – говорю чётко и сначала слышу, а потом замечаю выскочившие снегоходы из тропы, по которой ходит зверьё или можно срезать, когда летом идёшь к избе.
В башке шумит — то ли от адреналина, то ли от того, что я всё же убеждаю себя, что в людей стрелять нельзя! О том, что одно мелкотравчатое создание стоит сейчас на крыльце моего дома с битой в руках, стараюсь не думать.
По глазам Кирсана вижу, что только что подписал договор о военных действиях — и это просто трындец как паршиво! Не до разборок сейчас мне!
Кирсан садится на один из снегоходов, а тот, что с разбитой рожей, продолжает выть, запрокидывает голову и садится на второй.
Они отъезжают, а я оборачиваюсь — и первое, что замечаю, как в меня летит подача. Увернулся только благодаря реакции — и картошка чётко прилетела в лобовое стекло тачки Танюши.
– Моя машинка! – застонала эта…
– Ты, бл*дь, амазонка с картошкой! В дом пошла! – гаркаю на взмыленную Татьяну и слежу за каждым её движением, понимая, что эта мелочь, у которой ни сиси, ни писи, и жопа с кулачок, картошкой и битой может нос сломать, не задумываясь.
Вот только Танюша с места не двигается, а смотрит куда‑то мне за спину, где я снова подмечаю силуэт Серого. И не испугался же выстрела моего!
Нужно дать пожрать волку.
– Ты оглохла? — спрашиваю у Тани, переводя на неё взгляд. — В дом пошла, а потом вытащила из‑под пола кусок мяса и притащила сюда!
– Я сейчас из тебя мясо сделаю, скотина таёжная, — шипит мелкой зверушкой эта и успевает только склониться к корзине, как я уже взбегаю по ступенькам и дёргаю её вверх.
Но я совсем не ожидаю того, что мне битой прилетит по яйцам!
– Ах ты… — задыхаюсь от боли и рефлекторно отпускаю её руку.
Вот по своему достоинству я точно не планировал получать первого января!
– Это тебе за мою машинку!
Глава 6
***
Смотрю на это чудо природы, а в мыслях одно‑единственное сравнение: выкидыш КАМАЗа, мать твою! Да ещё и травмоопасный!
Хотя так принято называть «акушки», которые гоняют по улицам наших посёлков и городка — в особенности летом. Хотя зимой тоже есть те, кто умудряется проехаться на этом прекрасном произведении отечественного автопрома. А если где застрянешь, главное — поймать прохожего, с которым за крылья приподнимешь эту красоту и поставишь в колею.
Но «акушки» страшненькие, а вот эта… снегурка — довольно хорошенькая. Даже очень! Главное, чтобы рот не открывала, да просто глазками хлопала.
Мама, прости, и, надеюсь, ты никогда не узнаешь, как твой сын мысленно называет белокурое недоразумение, которое не понимает, что я могу её раздавить одной рукой! Сейчас только подышу немного, чтобы унять колокольный звон в ушах, и вот точно займусь… раздавлением!
Но, судя по тому, что льётся из этого прекрасного ротика, который я с каждой секундой всё сильнее хочу заткнуть своей «пукалкой», у этой прелестницы явно с повышением градуса отшибло инстинкт самосохранения! Хотя и «друг мой сердешный» сейчас явно в шоке от происходящего! От такого несуразного создания ещё не отгребал никогда! Но, может, это всё адреналин?
Я, когда подхватил эту задиру на руки — точнее, под руку — и потащил на улицу с чётким пониманием, что выброшу её в снег, пусть протрезвеет, явно где‑то просчитался!
Чем ниже по ступенькам спускался, тем чётче понимал, что хочу наказать эту мелочь! И в этом контексте слово «наказать» принимало возрастную пометку «двадцать один плюс»! Я даже позы увидел, в каких это буду делать и на каких поверхностях!
Но стоило мне открыть дверь и выйти на крыльцо, как возле него уже сидел Серый. Волчара явно понял меня, когда мы виделись на пути домой, и пришёл за провизией. Но это знаю я, а вот Снегурка, оказывается, довольно ловкая — и через мгновение уже висела на мне, как мартышка. И мне бы сказать спасибо волчаре, да только Кирсан, сука, всю малину перегадил!
В башке что‑то свернуло не туда ещё в момент, когда я, вместо того чтобы сразу идти и пристрелить Кирсана и его братков, потащил эту Снегурку в дом и сказал спрятаться! Вот, ей‑богу, не планировал я никаких баб себе на Новый год! Да и не люблю я тощих!
Женщина должна быть сочной, круглой во всех нужных местах, мягкой. Чтобы руки трогали и утопали в молочной коже и женском сладком аромате!
А эта… тощее недоразумение! Ни жопы, ни сисек… Хотя, судя по тому, что я наблюдал, когда она шумно пыхтела, глядя в документы, подтверждающие, что дом мой, сиськи там точно есть! Но в мою руку нужно две сразу всунуть, чтобы ощутить их!
А вот удар у этого недоразумения поставлен хорошо! Расшибить стекло с одной подачи — нужно уметь!
— Что ты смотришь на меня, гиббон траншейный? — выкрикивает вообще непонятные слова эта пигалица и размахивает руками, в которых продолжает сжимать биту. — Тебе ружьё для чего? Только в жопу девочкам тыкать?
— Гиббоны здесь не водятся, недоразумение, — рычу сквозь зубы и чувствую, как боль медленно отступает.
— У тебя сейчас заведутся! Гарантирую! — шипит Танюша и снова замахивается битой.
Проверять, что она хочет сделать дальше, не позволяет мой собственный инстинкт самосохранения рода Царёвых, так что мне приходится снова совершать быстрые, точные движения.
— Уймись, дура! — дёргаю её на себя и только сейчас понимаю, что она дрожит. — У тебя совсем не откладывается в башке, что девочка с мальчиком воевать не должна. Не по весовой категории!
Танюша вздёргивает свой мелкий нос, а я подвисаю. В глазах — буря, щёки красные, и непонятно — от стресса или от мороза. В волосах столько снега, что, как только в дом войдём, превратится эта дикая снегурка в мокрого барсука!
Но вот взгляд! Смотрит на меня так, будто я самый главный злодей этого дня!
— Это ты дурак, Царёв! — наконец открывается её ротик. А я‑то думал, губы смёрзлись. Наивный! — Я тебя спасала, между прочим! А ты…
— Зубы не болят? — спрашиваю совершенно не то, что хочу.
А вот на Танюшу мой вопрос действует отрезвляюще. Округляет свои глазки, смотрит на меня уже не как богатырская полужена. До полноценной не хватает килограмм пятьдесят.
— Что? Зубы тебе мои нужны? — выдыхает с шипением.
И, ловко вывернув руку, поднимает её и тычет пальчиком в рану на голове, заставляя меня снова материться!
— Ой, больно, что ли? А я думала помочь ещё раз, чтобы весь мозг не вытек!
Сжимаю зубы и понимаю, что болеть они начинают у меня. У этой крошки‑матрёшки явно всё в порядке.
Снова хватаю её поперёк и теперь уже тащу в дом!
— Пусти, зараза такая! — вопит Танюша. — Я тебя сейчас бить буду!
Встряхиваю её снова, и от неожиданности Танюша роняет биту — как раз на пороге. Писк, вой, какой‑то странный набор букв. Нужно хоть запомнить, а то вдруг она меня здесь прокляла, а я и знать не знаю. Поинтересуюсь у бабулек знакомых.
Подношу её к столу и сажаю на него, и совсем невоспитанно вклиниваюсь между тоненьких ножек!
Танюша замирает, но по глазам вижу — это секундная передышка.
— Сейчас благодарить меня будешь, бешеная, — говорю строго и так же стараюсь смотреть на это недоразумение.
— Это я тебя благодарить должна?! — писк срывается из сочных, дрожащих губ. И чего это меня потянуло в эту степь?
— А‑то! Это тебя чуть не пристрелили, дурёха! Если бы я не добежал до ружья…
— Вот именно! — её пальчик снова утыкает мне в лоб, где уже гудит от нахлынувшей боли.
— Да мать твою!
— Маму мою нечего трогать! Тебе не понравятся последствия! — огрызается Танюша, а я снова подвисаю. — Да и если бы у тебя мозги работали как нужно, ты бы не разговоры разговаривать начал с этими бандюками, а аккуратненько перестрелял бы их — и никто бы не нашёл следов!
— Ружьё — для зверья, а не для человека! — строго произношу, вспоминая слова бати, с которыми мы росли.
Этот закон в нашем доме всегда строго соблюдался. Да и сейчас мы с Володькой не отходим от этого правила.
— Мой дедушка тоже так говорил, — фыркает Танюша, вот только голос резко меняется, словно обречённостью наполняется. — Сказать, что с ним случилось?