Лина Мак – Дерзкий. #плохая_девочка (страница 7)
👆 ТЫК СЮДА 👆
Глава 5
***
Она выходит из подъезда ровно через пять минут после моего сообщения.
Я это отмечаю, потому что последнюю неделю для меня почему-то стало важно, во сколько она выходит из подъезда. Говорю себе, что это просто контроль нового актива, но и сам себе не верю.
Сижу, откинувшись, и смотрю, как она быстрым шагом идёт через двор. И сразу же оцениваю её вид. Собрана, с небольшим рюкзаком за спиной.
Ждала, значит. Хорошая девочка. Я специально не выхожу из машины. Но рука лежит на ручке. Одна часть меня, так и хочет, чтобы она дернулась и побежала. Хочу сыграть с ней.
Но хорошие девочки не бегают от проблем. Они их решают, даже если не представляют, куда идут. Даже если нужно засунуть голову в пасть льва.
И эта сама идёт ко мне в руки.
От пошлых, но таких сладких картинок, в штанах становится тесно и я только сильнее стискиваю зубы. Это, сука, диагноз уже. Я всю неделю чувствую полный раздрай и не удовлетворение. Поэтому сегодня и стану в бой. Мне нужно куда-то скинуть свой напряжение.
Она подходит к машине, дёргает заднюю дверь, а я довольно скалюсь, потому что там заперто. Поворачиваю голову и вижу, как она смотрит на меня через стекло. Я улыбаюсь, прекрасно читаю по её сочным губкам, куда она меня послала.
Но малышка делает глубокий вдох и делает шаг к передней двери. Дёргает и садится. Жду, что она сейчас хлопнет ею со злости, но этого не происходит, что заставляет меня только шире растянуть губы в оскале. А малышка ставит рюкзак на колени, как щит, и смотрит строго вперёд.
— Здравствуй, Лёля, — довольно тяну я, снова пробуя её имя на вкус.
За эту неделю я уже чувствую себя маньяком. Моя пробитая башка точно протекла, если вспомнить сколько раз я мысленно позвал её.
— Меня зовут Алёна, — ровно отвечает она, а спину выравнивает так, будто кол проглотила.
— Хм, пристегнись, — нагло отвечаю и, на удивление, она пристёгивается.
Хочу рвануть с этого двора так, чтобы она вжалась в спинку сидения, но выезжаю спокойно.
Минуту едем молча. Замечаю, как она смотрит в окно. А ещё салон тачки наполняется её запахом. Пахнет от неё... чем-то аптечным и чем-то сладким, детским. Не духами. Кремом каким-нибудь.
И меня это раздражает больше, чем должно.
— Как брат? — спрашиваю первое, что приходит на ум, чтобы отогнать все мысли, в которых я стираю с её кукольной мордашки её заносчивость и холодность.
— Трещины нет. Ушиб восьмого-девятого рёбер. Почки целы.
— А по-человечески?
— Живой, — говорит она. — Благодаря тому, что я успела. Не благодаря тебе.
— Он вообще-то живой благодаря мне, — скалюсь я и сжимаю руль до легкого скрипа кожи. — Его должны были в багажник грузить, а я не дал. Так что будь, малышка, чуток благодарнее.
Она поворачивает голову и первый раз за поездку смотрит на меня прямо.
— Зачем?
— Что «зачем»?
— Зачем не дал?
Какой хороший вопрос, Лёля.
Я и сам его себе задавал. Каждый день за неделю. Ответа не нашёл.
Точнее, нашёл, но он мне не нравится: потому что пацан, лёжа на бетоне и харкая кровью, орал не «мама» и не «не надо». Он орал чужое имя. Просил не трогать сестру. А я в этот момент подумал: интересно, а обо мне кто-нибудь так орал бы?
Ответ был короткий и в стиле моей жизни.
— Мне люди нужны, а не трупы, — говорю я. — Труп ничего не отработает.
— Понятно, — слишком спокойно кивнула Лёля, но взгляд не отвела.
— Что тебе понятно?
— Что ты врёшь, — спокойно говорит она и снова отворачивается к окну.
Я сжимаю руль ещё сильнее. А тачка снова наполняется тишиной, от которой хочется взвыть. Всегда любил тишину. В ней я лучше думаю. Но сейчас…
Твою мать.
— Правила, — говорю я, когда сворачиваем в промзону. — Говорю один раз, больше повторять не буду.
— Слушаю, — и снова этот её спокойный тон, будто она уже приняла свою судьбу.
Наивная малышка. Но об этом после.
— Первое: ты в зал не выходишь. Никогда. Твоя комната — за третьей дверью, к тебе приводят всех, кому понадобится помощь. Второе: имён не спрашиваешь, лиц не запоминаешь.
— Уже говорили, — произносит тихо, а я хмыкаю.
— Повторяю, потому что забудешь. Третье: если кто-то к тебе полез — не разговариваешь, не воспитываешь, не бьёшь. Кричишь моё имя. Одно слово. «Ден». Поняла?
Но малышка поворачивает голову ко мне и молчит.
— Повтори, — снова злюсь на её эти оленьи глазки.
— Я поняла, — голос её чуть меняется, но не произносит.
А для меня, мать её, почему-то становится слишком важным, чтобы она сейчас назвала моё имя.
— Повтори, Лёля, — давлю голосом.
— Ден, — говорит она сквозь зубы.
И у меня почему-то по позвоночнику проходит разряд.
Вот же зараза.
— Четвёртое, — говорю я чуть жёстче, чем собирался. — Сегодня в зале будет мой брат. Олег. Ты его узнаешь — он единственный, кто там будет улыбаться.
— И что мне делать? — а вот её зубки показались.
Злится. Это хорошо.
— Ничего. Не смотри на него. Не отвечай ему. Если он с тобой заговорит — молчи и ищи меня глазами.
Бросаю на неё быстрый взгляд и вижу, как у неё расширяются зрачки.
— Он что, маньяк? — тихо спрашивает она.
— Он мой брат, — говорю я. — Он всё, что у меня есть. И он тебя закопает, если решит, что ты угроза, всё с той же улыбкой на губах. Так что да, можешь считать его буйным маньяком.
Лёля ничего не отвечает, а мы въезжаем в ворота. Фонарь бьёт в лобовое, и я вижу её лицо целиком — бледное, с этим её курносым носом, из-за которого она выглядит лет на семнадцать, и с абсолютно взрослыми глазами.
— Боишься? — спрашиваю.
— Да, — говорит она просто так. Без выпендрёжа. Без «а вот и нет».
И это сбивает с толку сильнее, чем любая дерзость.
— Молодец, — говорю я и глушу мотор. — Бойся. Только не показывай. И ещё, сегодня будет восемь боёв, — добавляю. — Один из них — мой. Последний.