Лина Мак – Дерзкий. #плохая_девочка (страница 6)

— Ну вот честно, — продолжает Вика. — Совсем честно, без вот этого твоего лица отличницы. Ты пошла на это, потому что вариантов не было?

— Конечно.

— Точно?

— Вика.

— Я просто спрашиваю, — она поднимает руки. — Потому что я тебя четыре года знаю. Ты пять раз отказывалась от свиданий с Кириллом, который, между прочим, будущий кардиохирург, машина, квартира, мать-профессор. Ты про него сказала: «мне с ним скучно». А сейчас у тебя, подруга, глаза горят.

— У меня глаза горят, потому что я не спала, — отвечаю и злюсь.

Только понять бы сейчас, на кого именно.

— Ага, — как-то слишком скептически кивает подруга.

— Вика.

— Ага-ага.

Она допивает кофе. Ставит стакан. И вдруг становится совершенно серьёзной — так с ней бывает раз в полгода, и от этого всегда не по себе.

— Я поеду с тобой, — говорит она.

— Нет.

— Лёль…

— Нет. — Я беру её за руку. — Слушай меня. Один долг там уже есть. Второго не будет. Ты туда не суёшься. Никогда. Ни под каким предлогом.

— А если тебе плохо станет?

— Мы будущие медики, дурёха, — нервно смеюсь я. — Мы с тобой где только не были уже. Плохо мне не станет.

— А если…

— Вика. — Я сжимаю её руки. — Ты — мой запасной аэродром. Если я не выхожу на связь до трёх ночи — ты звонишь моей бабушке. Не в полицию. Бабушке. Поняла?

Вика смотрит на меня так, будто я ей предложила сразу звонить президенту.

— Твоя бабушка страшнее полиции, — говорит она уважительно.

— Наконец-то ты поняла, как устроен мир, — хихикаю я и мы, наконец-то идём на лекции.

У меня сегодня ещё и дежурство. Но это всё так, только отвлекающий манёвр. Потому что мой мозг усилено пытается придумать, как не стать жертвой. Но вариантов нет.

Либо иди и борись, либо тебя съедят.

Пятница наступает быстрее, чем я оказалась готова.

Она вообще наступает так, будто кто-то отмотал неделю на перемотке: лекции, коллоквиум, ночная смена, снова лекции, Митя в мессенджере пишет «лёль поговорим?», я не отвечаю, потому что не могу.

Но именно в пятницу мама приходит с работы рано.

— Ты куда-то собираешься? — спрашивает она из коридора.

Я стою у зеркала в ванной. Волосы уже собраны в пучок. Ни грамма косметики. Худи. Джинсы. Кроссовки, в которых удобно бежать. А у ног рюкзак, в котором собрано всё, что мне пригодиться при моей новой «работе».

— На дежурство, — говорю я и почти не вру.

Мама появляется в дверном проёме. Складывает руки на груди.

Ей пятьдесят один. Она красивая. Правда, очень. У неё мои зелёные глаза, только в них давно ничего не отражается, кроме тревоги. И волосы она тоже всегда собирает в тугой пучок, чтобы ни волосинки не торчало. А косметикой не пользуется, потому что «не куда». Но красоты в ней больше, чем может казаться.

— Ты на этой неделе дежуришь уже четвёртый раз, — говорит она.

— Мне нужны деньги.

— Тебе нужны деньги, — повторяет она. — Алёна. Посмотри на меня.

Я поворачиваюсь.

— У тебя кто-то появился? — спрашивает мама так, будто сейчас будет судить меня.

— Господи, нет, — стону я и закатываю глаза.

— Я не слепая, Алёна, — мама не унимается. — Ты не спишь. Ты дёрганая. Ты неделю не смотришь мне в глаза, — перечисляет она так, будто читает диагноз.

— Мам, у меня конец учёбы, работа и госы через полгода, — останавливаю её и перечисляю всё.

— Ты вся в отца, — говорит мама ровно, а у меня в груди открывает дверь туда, где всегда больно. И самое паршивое, эта боль не становится легче с годами. — Он тоже так врал. Спокойно, ровно, глядя прямо.

Это всегда больно, и она это знает, и всё равно говорит, потому что для неё это не оружие. Для неё это правда. А для меня…

— Мам, — прошу её, но она перебивает.

— Я тебе только одно скажу. — Она делает шаг ко мне. — Что бы там ни было. Кто бы там ни был. Запомни: они все ласковые, пока не получат своё. А как получат — растворяются. Все, Алёна. Все до единого. Твой отец…

— Я знаю, что мой отец сделал, — теперь пришла моя очередь перебивать.

— Ничего ты не знаешь, — говорит мама, и голос у неё срывается. — Ты не знаешь, каково это, когда ты для человека была всем, а стала — ничем. За одну неделю. Ты не знаешь, каково это — сидеть с двумя детьми на кухне и считать, хватит ли на молоко.

Выпаливает она скороговоркой, а замолкаю. Что я могу сказать ей? У каждого своя правда в жизни. У каждого всегда будет своё видение. Но мама видит только так.

— Ты слишком похожа на меня, — шепчет она уже другую правду. И так у неё всегда. — Ты так же будешь любить. И тебя так же…

— Хватит, — слишком резко обрываю я.

Мама замолкает. И я вижу, как у неё дрожит подбородок, и мне становится так стыдно, что хочется провалиться сквозь землю.

— Мам, — говорю я тише. — Я на дежурство. Правда.

Она кивает, разворачивается и уходит на кухню.

А я стою в ванной, смотрю в зеркало и очень отчётливо думаю: если бы у меня был хоть один нормальный вариант — хоть один, — я бы им воспользовалась.

Но у меня его нет. И тут в кармане вибрирует телефон.

Незнакомый номер и одно слово: «Выходи».

Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, как перед прыжков в воду. Выхожу из ванной, прихватив с собой рюкзак и уже в коридоре кричу:

— Ба, я пошла.

Бабушка выглядывает из своей комнаты. Смотрит на меня поверх очков сканирующим взглядом. Сжимает губы чуть плотнее и тихо говорит:

— Лёлечка.

— Что? — перевожу на неё взгляд.

— Спину держи ровнее.

______________________

Вот такая странная и слишком болезненная судьба. И не понятно: кто-то кого-то защищает, или просто такой способ уберечь то, что невозможно?

Жду ваши варианты!)

А пока приглашаю вас в ещё одну нов инку нашего литмоба «Хэштегнутые» от Юлии Герман