Лина Коваль – Заберу твою боль (страница 11)

Я кутаюсь в теплый пиджак поплотнее и, прикрывая губы сжатыми в кулак пальцами, пытаюсь откашляться. Получается совсем неэлегантно, да и к черту эту видимость.

Аскеров лицезрел меня в самых разных ипостасях, и даже тогда меня это мало беспокоило, потому что было стойкое внутреннее убеждение: ему нравятся… они все.

Сильная мужская рука привлекает мое внимание зрительными контрастами между смуглой кожей, белизной манжеты рубашки и краем рукава черного пиджака. Длинные пальцы тянутся к кнопкам на блестящей панели, что-то там включают, путают мои мысли, но в салоне тут же становится теплее, а стекла покрываются испариной.

– Спасибо, – хриплю.

Так и не дождавшись ответа, отворачиваюсь к запотевшему наполовину окну и погружаюсь в размышления.

Шесть лет назад, несмотря на предостережения папы и его постоянные нравоучения, я была слишком доверчивой, поэтому согласилась помочь ребятам, с которыми тогда занималась музыкой. С Петром, Бахой и Кензо я познакомились во время учебы в Вене, куда был вынужден отправить меня отец в связи с вопросом безопасности и по личному согласованию с руководством Управления.

Мы с поляками быстро нашли общий язык, организовали группу, выступали в барах, ночных клубах, и мечтали о популярности, хоть и понимали: нужны немалые вложения. Поэтому много трудились. К новому месту работу Петра – курьерской службе, я отнеслась спокойно, а когда он попросил помочь с денежными переводами (для иностранных граждан это оказалось проблематично), согласилась. Хоть и сразу сомневалась.

То, что это было ошибкой, поняла слишком поздно. После взрыва в ночном клубе, в организации которых обвинили моих друзей. До меня же рука правосудия не добралась. Думаю, в этом заслуга Рената, пусть он никак этого и не показал.

– Кому ты рассказывала, Эмилия?

Я поворачиваюсь и изучаю жесткий профиль и темные, короткие волосы.

– Никому… – мотаю головой. – Никогда и ни с кем это не обсуждала, клянусь. Забыла, как страшный сон…

Бросив короткий взгляд в зеркало заднего вида, он смотрит на меня и одобрительно кивает.

– Правильно делала.

Я нервно сглатываю и дышу через нос.

Из-за болезни получается плохо, гипоксия усиливается, и тревожная паника только нарастает. Я прячу ее за фасадом напускного равнодушия, но мой голос предательски дрожит:

– Тогда, кто это, Ренат?

– Кто угодно.

– Объясни, – дышу. – Пожалуйста…

– Может быть, твои друзья?..

– Но как?

– Сами или рассказали кому… Или их Заказчик.

– Папа говорил, что всех, кто был причастен к взрыву, задержали. Погибло слишком много людей, это дело было на особом контроле в Администрации президента и МВД.

– Ну… если уж папа говорил, – Ренат усмехается и включает поворотник.

– Прекрати пожалуйста, – обращаюсь к нему предельно серьезно. – Мне сейчас не до шуток…

– Вряд ли меня можно обвинить в умении или желании пошутить! – касается моего лицо укоряющим взглядом.

– Это точно! – чуть нервно улыбаюсь и расслабленно откидываюсь на спинку кресла.

Бьюсь затылком о твердый подголовник и прикрываю глаза.

– Сказать можно все, что угодно. В новостях в том числе.

– Ты имеешь в виду, что не все виновные наказаны? – оживаю.

И снова его взгляд… На этот раз с легким осуждением.

– Я ничего не имею в виду. Болтливость здесь неуместна, а может быть я просто не достиг того возраста.

– На отца намекаешь? – смеюсь. – Какие вы оба упрямые!.. Почему нельзя помириться и жить нормально?

– Я нормально живу. И без этого.

Это признание неожиданно ранит.

Хочется царапаться в ответ, но я снова сдерживаюсь. Как мантру повторяю. У меня все хорошо! Будущий муж, семья, свадебные хлопоты. А еще нужно следить за здоровьем. Вылечить кашель, чтобы пройти полное обследование, которое расписал мой врач.

Впереди вся жизнь: счастливая, обретающая смысл.

– Я тоже нормально живу, – смотрю прямо перед собой. – Жила до сегодняшнего дня… Я ни с кем не обсуждала… И вообще, мало с кем могла это обсудить. Перед Искрой и Аминой Алиевной как-то стыдно было…

Директор ЦУМа, с которой он меня познакомил, оказалась замечательной женщиной, которая очень поддерживала меня, когда Ренат уехал. Пожалуй, я даже обязана ей жизнью…

Вытряхиваю нахлынувшие воспоминания из головы, как мусор.

– С отцом – никогда не обсуждала. Стас… – улыбаюсь. – Тоже мимо, у нас другой формат общения. Больше ни с кем близко я не контактирую.

– Озеров? – широкие брови приподнимаются.

– Глеб… – хмурюсь, краснея и оправдываясь. – Нет, конечно. Сгорела бы со стыда. Да и у Дмитрия Александровича такая должность, что… Боже, а что… если Озеровы узнают? – от еще сильнее нарастающей в груди паники перестаю дышать.

Ренат останавливается у моего подъезда и невозмутимо возвращает меня к жизни:

– Перестань себя накручивать, Эмилия. Никто еще ни о чем не узнал.

– Надеюсь… Ты ведь выяснишь, кто это? Пожалуйста.

Конверт с письмом он забрал себе.

– Будем выяснять, конечно, – отвечает он неопределенно, смотрит на меня, затем вокруг. В черных глазах что-то вроде насмешки. – Отпустил твою охрану на сегодня, поэтому переночую у тебя сам. Не против?..

С этой фразой все между нами меняется. Мое беспокойство трансформируется в легкий тремор.

Он? В моей квартире?

Прошлое в моем счастливом и таком обнадеживающем настоящем? Зачем?

– Почему я должна быть против? – с трудом отвечаю ровно: в той же октаве и в том же темпе, что до этого.

– Кто тебя знает?.. – без улыбки замечает.

– Ренат… Если ты намекаешь на наше прошлое, то совершенно зря.

– Вот как?

– Я давно об этом забыла!..

– Рад, что у тебя получилось.

– Да, – благодушно киваю. – Как-то Амина Алиевна, сказала мне одну мысль: «Счастье – это не новые вещи, а то, как ты себя чувствуешь, когда их надеваешь». Так вот, после долгих раздумий я поняла, что к людям это ведь тоже относится. Любовь, которую я прожила, – всего лишь мое внутреннее ощущение и никак не связано конкретно с тобой. Это мог быть кто угодно. К первому мужчине любая девочка привязывается. Сексологи говорят, это нормально. Потребовалось время, чтобы осознать все и… снова почувствовать.

– Если уж сексологи говорят…

– Не смейся.

– Вот и отлично, Эмилия, – уже серьезно произносит. – Идем?..

Мы молча направляемся к подъезду, поднимаемся в разных концах лифта и оказываемся возле металлической, высококлассной двери, которая… почему-то приоткрыта.

– Что это? – я тут же пугаюсь, отступаю за Рената и инстинктивно сжимаю пальцами твердый локоть.

Аскеров мягко вынимает свою руку из захвата, проталкивает ее мне за спину и, положив на поясницу, ровно спрашивает:

– Ты закрывала дверь?

– Конечно!.. – напрягаю память. – Вернее… Черт. Я… честно не помню, – снова закашливаюсь.