Лина Коваль – Не надо боли (страница 17)
А Искорка дрожит так, что не почувствовать это сложно, поэтому я сжимаю ее ладонь еще сильнее.
Придурок, который взял нас в заложники, мне противен. Он что-то кричит о своем родном брате, периодически стреляет в потолок так, что стены и пол под нами дребезжат, и всячески запугивает ни в чем неповинных людей.
Я все стараюсь пропускать мимо ушей.
Не вникать. Не думать. Ждать помощи.
Этому тоже учил отец, отдавший большую часть жизни службе в Управлении. По факту семьи у нас не было. Так… фикция. Еще и потому, что отец – ужасный однолюб. Маму он любил по-настоящему, больше ни к кому так и не смог проникнуться, хотя догадываюсь, что женщины были.
– Полчаса у вас. Брата хочу видеть.
С сотрудниками полиции террорист общается по личному телефону одного из менеджеров банка. Требует, угрожает, что начнет убивать заложников. По одному каждый час. Услышав это, в зале раздается душераздирающий женский плач. Кто-то не выдерживает.
– Заткнулись все! – орет ошалевший придурок. – Языки всем отрежу!
Не вникать в такое сложно. У страха вырастают длинные скользкие щупальца, противостоять которым могут только самые отчаянные.
Я вспоминаю какие-то слова и начинаю петь про себя.
Что-то вроде:
Пою, пою, пою… Особое внимание уделяю звукам и артикуляции, шепотом проговаривая каждую букву.
Искорка же отчаянно всхлипывает и стонет.
Неожиданно ноги обдает прохладным, влажным воздухом. Мурашки кочуют по спине, тело сжимается тугой металлической пружиной, пока я не слышу знакомый голос:
– Я переговорщик. Меня зовут Ренат Булатович Аскеров.
– Иди на хуй. Я буду стрелять.
– Я без оружия, Азамат. – Судя по тяжелым шагам, Ренат пересекает небольшой тамбур и заходит в зал. Бесстрашный. – Обсудим условия освобождения твоего брата, и я уйду, чтобы все как следует подготовить, затем я же приведу Дилшода к тебе.
– Ко мне не надо, как мы будем отсюда выбираться? У вас наверняка ОМОН там… на улице. – Наконец-то до придурка доходит – живым ему не уйти. – Бля-я-ядь…
Боюсь поднять голову, но предательски начинаю дрожать.
Не из-за себя.
Из-за Рената.
Зачем Аскеров пришел сюда? Он что, камикадзе? Знает ли он, что я здесь? И если нет, то зашел бы в банк, располагая этой информацией? Стал бы меня спасать?
Не знаю…
– Ладно, давай говорить, – слышу голос прямо над нами и нарастающий галдящий шепот. – Заткнулись все.
Звук выстрела оглушает.
Вспотевшая рука в моей ладони напрягается и пару раз дергается, я чувствую, что террорист хочет, чтобы Искра поднялась, и поэтому… поднимаюсь первой. Сначала встаю на колени, а затем на ноги.
Пусть уж лучше выберет жертвой меня. Я не пахну животным страхом, ему будет невкусно. Рядом с шеей щелкает складной нож, а плечи обхватывает грязная рука.
Резкий разворот, слепящий свет в глаза, мужской силуэт в трех-четырех метрах… Зажмуриваюсь всего на секунду и пытаюсь проморгаться.
– Отпусти девочку. – Аскеров равнодушно меня осматривает.
Как всегда собранный и спокойный. Человек в футляре. На лице – ни грамма удивления, но он ведь может просто его не показывать.
– А она мне понравилась, – ржет над ухом террорист. – Мы ее с братом с собой возьмем, а?..
– Не советую, – Ренат безразлично пожимает плечами и без какого-либо интереса оглядывает меня с ног до головы. – Молоденькая совсем и слишком костлявая.
Второй рукой террорист нахраписто исследует мое тело: бедра, живот, грудь. Хочется тут же снять с себя кожу.
– Может, ты и прав. Я люблю баб посочнее, а эта доска, два соска, – снова мерзко ржет.
– Дилшода освободят в течение часа, – Ренат спокойно сообщает, когда гогот стихает.
– Я сказал: у вас полчаса, потом я начну убивать, – рука вокруг моих плеч сжимается, шеи касается холодное острие. – Буду резать всех, как паршивых овец.
Я чувствую боль, и следом под сарафан тонкой струйкой забирается тепло. В ужасе смотрю на Рената, но на его лице все еще пусто. Ни одной живой эмоции, даже глаза бесцветные. Только желваки на скулах поигрывают.
– Так быстро не получится, Азамат, – абсолютно спокойным, рассудительным голосом продолжает. – Давай не забывать, что мы в Москве. Дай мне время.
Внимательный взгляд останавливается на моем лице и указывает на пол. Это даже не секунда. Одно мгновение, неясное движение глаз. Но…
Я все понимаю. Не знаю, видит ли это Аскеров, но я сразу его понимаю.
– Вам с братом понадобятся деньги, Азамат. Много денег. Лучше взять их здесь же, – Ренат кивает на кассу.
И преступник заглатывает наживку. Он отвлекается, рука на моей шее ослабляет хватку, и я резко падаю на пол, прикрывая голову. Кажется, разбиваю колени.
Крики, выстрелы, звук битого стекла. Хотя, может, мне все это кажется?
Сначала думаю, что меня убили, потому что тело становится легким и невесомым, но потом приходит понимание: Ренат несет меня на руках. Уносит меня оттуда.
– Живая? – прижимает к плечу мою голову.
– Да-да, живая. Боже. Я… скажи, я все правильно сделала?
– Ты умница, Эмилия. Я тебя недооценивал, Литвинова!..
Я слабо улыбаюсь этой резковатой похвале.
На улице дождь, серо, мрачно.
Страшно до того, что дыхание вновь сбивается.
Когда мы заходили в отделение банка, было солнечно, жарко и безопасно.
Это новый жизненный урок.
Мир меняется. В секунду меняется, как и погода.
А защищают нас такие суровые мужчины в погонах, как мой отец и Ренат. Может быть… они не самые лучшие люди, не идеальные родители, не всегда вежливы, но работу свою знают. И да, она оставляет неизгладимый след, потому что и Аскеров, и папа по-хорошему жестокие. Жестокость вообще бывает разной.
Во благо тоже случается: чтобы защищать свое, надо иметь острые зубы. Здоровая агрессия, не более.
– Я сейчас вернусь. Полчаса. Опросить всех заложников и сотрудников, к Минниханову приставить наших, в идеале, чтобы МВД самоустранилось, – раздает короткие указания.
Спрятав лицо на широкой груди, даже не пытаюсь разглядеть, кто нас окружает и с кем именно он разговаривает. Капли дождя раздражают кожу. Чувствую, как сарафан начинает липнуть к спине. Белая рубашка Рената тоже мокрая насквозь. Я цепляюсь за ее ткань, тереблю жесткий воротник, поигрываю верхней пуговицей.
Просто чтобы отвлечься и почувствовать, что все закончилось.
Все закончилось.
Прикрываю глаза и едва сдерживаю слезы, оставляя их навсегда внутри.
Я не жертва. Я – не жертва.