Лина Коваль – Горько. Одобрено нейронкой (страница 7)
На меня смотрит симпатичный молодой мужчина в водолазном костюме. Один минус – голубоглазый. Волос не видно, но предполагаю, что там все по классике – короткий светлый ежик, ему так точно пойдет.
Увеличиваю кадр и рассматриваю правильные черты лица и широкие плечи, обтянутые черной резиной.
Рост у Микулы богатырский.
Фигура так… на твердую четверку. Перекачанный чуток.
И пусть он прямая противоположность моему выдуманному идеалу, но человек в водолазном костюме на фото вполне приятный.
Вот только замуж я за него все равно не пойду, поэтому надо закончить с этим недоразумением как можно быстрее… Пока в мою голову не ударила жадность, и я не позарилась на восемнадцатиметровую студию с тихими, пусть и не очень приятными и живыми… соседями.
Глава 6. Микула
– Микулушка, голубчик мой, – мама театрально разводит руки в стороны и улыбается во все тридцать два винира.
Когда я подхожу, она не менее пафосно расцеловывает мои щеки и подставляет мягкие ладони для поцелуев. Затем кружится, демонстрируя новое платье.
– Привет, мам. Отлично выглядишь, как всегда, – вежливо улыбаюсь.
– А ты – нет. Боже! А бледный-то какой!..
– Нормальный… – отмахиваюсь.
– Совсем солнца под своей водой не видишь. Весь день там в резине, как… в общем, как
Вечный секретарь мамы и заклятая «врагиня» Сания Закировна только фыркает и закатывает глаза.
Кивает мне в знак приветствия.
– Здравствуй, Микула. Не слушай ее, выглядишь отлично.
– Спасибо!
Падаю на двухместный диванчик, складываю руки на груди и осматриваю обстановку.
За пятнадцать лет с постройки нового ДК ничего в кабинете директора не поменялось: высокие потолки с лепниной, окрашенные в грязно-белый стены, деревянные полки, забитые кубками, медалями и дипломами, и напольные вешалки с костюмами, которые просто не успевают уезжать в костюмерную после городских мероприятий.
Это жизнь мамы и моя жизнь… до определенного возраста.
Ни дня покоя. Вечные дедлайны, репетиции и нескончаемые прогоны.
Как только отгремят новогодние утренники и рождественские вечера, начинается подготовка ко Дню влюбленных, Масленице, Дню защитника Отечества и Международному женскому дню, которая плавно перетекает в вечный Парад Победы, День города и Праздник осени. А еще миллион смотров-конкурсов, фестивалей и отчетных концертов кружковцев.
То, что я после армии нашел место, где можно скрыться от всего этого безобразия, – под водой – просто сказка! Там тихо, темно и даже в День Нептуна никто не дергает.
Мама… она у меня такая МАМА.
И если Иван Федорович Крузенштерн – это человек и пароход, то Валентина Александровна Русская – определенно человек и Дворец культуры!
В лучшем его воплощении.
– Не нравятся мне эти красные воланы. – Мама делает два шага назад и разглядывает концертный народный женский костюм. – Тебе как, Микуш?
– Нормально, – только вздыхаю.
– Желтые больше бы подошли. Черный, желтый… Такая хохлома, наша Нижегородская хохлома, но без красного. По-осеннему.
– Чем тебе красный-то не угодил? – прищуривается Сания Закировна и с подозрением сдвигает очки.
– А ты не лезь.
– И почему это мне не лезть? – хмыкает.
– Под руку не лезь. Чтоб ты еще понимала в русской культуре.
– Да побольше твоего. Ишь какая жар-птица нашлась.
Секретарь вскакивает с места и уходит, а мама, глядя на захлопнувшуюся дверь, блаженно пожимает плечами:
– Татарка…
– Мам, – пытаюсь сдержать смех. – Хорош, а?
– Ты мне лучше скажи… Встречаешься сейчас с кем-нибудь? Дома у тебя вчера была, никаких женских следов не обнаружила.
– Ты была у меня дома? – А вот это уже несмешно.
Что за на фиг?
– Конечно, была. С ежемесячной инспекцией.
– Завтра же поменяю замки, – ворчу.
– Меняй. У меня отмычка, – равнодушно признается она.
– Чего? – Ржу – не сдерживаюсь.
– Ничего смешного. У нас от кабинетов вечно ключи пропадают. Молодежь нынче забывчивая, так дядя Витя, завхоз наш – бывший вор-домушник – мне отмычку презентовал и научил ею пользоваться. Удобно: дешево и сердито.
– Аккуратнее с ней. Это, наверное, противозаконно…
– Так я ведь к сыночку. Ни к кому чужому. Уж сколько времени прошло, а ты по Полинке – оторве этой – сохнешь. Пусть только появится, все космы повыдираю.
– Кто тебе сказал, что я по ней сохну?
– Так фотография ее на стене. В кухне-то, – испытующе на меня смотрит.
– Это календарь. Он удобный, мне нравится. В декабре выкину. Без всякого сожаления.
– Ну-ну. А на смотре выступишь? У нас у гопника радикулит.
– У кого?
Блядь. Смехопанорама.
– Ну из ансамбля, которые гопак танцуют. Гопниками их называем. Ты ведь умеешь, Микуш. Станцуй, а?..
– Умею, – ворчу, раздумывая. – На репетиции и прогоны ходить не буду, – предупреждаю сразу.
– Я тебя прикрою, – подмигивает мать и сразу веселеет.
Я поднимаюсь.
– Пойду. Надо это обмозговать.
– Что?
– Мать заставила стать гопником!
– Ой, скажешь тоже. Иди-иди, давай, и Санию позови. Чай пора пить.
Поздоровавшись как минимум с двадцатью разными людьми, добираюсь до машины и по осенним улицам Новгорода гоню на работу.
Как только захожу в раздевалку, залетает наш старший – Павел Георгиевич Пидорин.
– О, Русский! Пришел?.. Дело есть. Поручение от администрации города.
– Снова в группу губернатора надо добавиться и лайки поставить? Или не такое важное?