Лина Кайлас – Где не останется следов (страница 2)

Но старик, будто не замечая ни протянутой руки, ни вежливых слов, обвел нашу группу пустым взглядом и лишь пробурчал:

– За мной идите, городские. Смеркается. Ночь – не время для людей.

Я не смог сдержать довольной ухмылки, наблюдая, как Михалыч (а столь колоритного персонажа я не мог называть как-то иначе) открыто демонстрировал как ему плевать на Едина с высокого дерева. Тот аж побагровел от злости, явно не ожидая такого поворота. Не каждый день ведь кто-то осмеливается так открыто игнорировать «великого» профессора, каким он себя считал.

За калиткой, словно в застывшем сне, раскинулся мир, где царил вечный сумрак. Высокие, колючие сорняки, похожие на скрюченные пальцы, пробивались сквозь трещины в выцветшем асфальте, обвивая остатки некогда ухоженных клумб. Цветы, если они и были здесь когда-то, давно превратились в прах, оставив после себя лишь призрачные тени былой красоты. Да, Михалыч уж точно не мог бы похвастаться призом за самый ухоженный участок.

– Мы только эту ночь у вас переночуем, – воркуя, как голубка над птенцами, Курага поравнялась со стариком.

Наблюдая за ними, я неуклюже спрятал смешок за кашлем. Преподаватели решили сменить пластинку: вместо напыщенного ЭсЭса в ход пошли женские чары Оксаны Эдуардовны. Хотя, по мне, эти «козыри» уже давно устарели и вряд ли кого-то соблазнят. Кто на такое поведется-то? А ее бородавка на подбородке – это же просто кошмар! Да еще и эти три черных волоска, торчащих из нее… Бррр! Это же просто отталкивающее зрелище, что перечеркнет любые попытки произвести впечатление. Это как пытаться продать кассетный плеер в эпоху стриминговых сервисов. Никто не будет тратить время и силы на то, что уже давно стало пережитком прошлого. Бедный Михалыч! Хотя вполне возможно, что такому затворнику нравятся древние кассетники.

– Замученный дорогой, я выбился из сил и в доме лесника я ночлега попросил5…

Нагнавший меня Глеб, неуклюже пытаясь воспроизвести тембр и глубину голоса Михаила Горшенева, речитативом продекламировал строчку из известной песни и ехидно осклабился, размахивая телефоном в разные стороны. Снимал? Как бы меня не раздражал этот кретин, признаюсь, меня посетила точно такая же мысль. Но я искренне надеялся, что финал у нашей песни будет позитивнее оригинала. А то с Михалыча станется – натравит на вкусненьких студентов волчью стаю и все. Останутся от козликов рожки да ножки. Блин! И ЭсЭс еще смеет намекать, что у меня плохо с «русскими корнями»! Вон сколько культурного кода выдал за минуту! Говорю же – старый козел. Ха! Да, тупой, но каламбур все же вышел.

Михалыч, вокруг которого Курага, не затыкаясь, вилась, как мясная муха над трупом, сохранял стоическое молчание. Но заметно ускорился. Шутка ли – Оксана Эдуардовна могла перещеголять Эминема6 в скорости выдачи слов в секунду.

Мы стройной колонной двигались за ними, то и дело отпихивая в стороны высоченнее сорняки, падающие как деревья, срубленные матерыми канадскими лесорубами. Не хватало только залихватского крика «Деревооо!»7 или что там они орут? Прямо передо мной, покачиваясь, точно в танце, выступал Шин. Долбаный корейский айдол! Головы девчонок и чернющая шевелюра Левона маячили в начале процессии – явно не хотели отставать от провожатого. В спину мне дышал и мычал мелодию все того же «Лесника» Глеб. Шествие замыкал ЭсЭс. Недовольный. Даже злой. Что-то ворчал себе под нос и бил по сорнякам так, будто вместо рук имел бейсбольные биты.

Домик, в котором нам предстояло переночевать, был не просто старым. Древним! Как будто время здесь остановилось лет сто назад, а может и больше. Стены из массивных, потемневших от времени бревен, словно морщины на лице Михалыча. Неровные, местами просевшие, но при этом крепкие, будто впитали в себя всю силу леса. Вот уж точно – дом под стать хозяину. Крыша – из старой, выцветшей дранки, местами покрытая мхом, как будто сама природа решила его утеплить. Окна – маленькие, с мутными стеклами, сквозь которые пробивался тусклый свет, что Михалыч почему-то оставил гореть. И дверь – тяжелая, деревянная, с тяжелой кованой ручкой.

Я там про цивилизацию упоминал? Забудьте. Был не прав. Никакой цивилизации.

– Тут нет сигнала! – завизжала откуда-то из середины группы Таня. – Как я, по-вашему, должна стримить?

– Мы вообще за другим приехали, – тихо отозвалась Леся. Вот уж кто старался быть максимально незаметным. Я уже успел забыть, что она тоже приехала.

– Тебя не спросила, википедия! – огрызнулась Таня. – Сергей Семенович… – голос ее стал ноющим, как у канючащего ребенка. – Ну как же без связи? Левончик, ну, сделай что-нибудь…

Левон с умным видом почесал затылок и промычал нечто, похожее на «залезем повыше». Всегда ему поражался! Стоило Таньке состроить губки бантиком, а бровки – домиком, как Левон бежал выполнять все ее прихоти. Каблук армянский. Никакой гордости, только гипертрофированные отзывчивость, дружелюбие и душевность. Он что, реально думал, что ему перепадет?

Тем временем мы сгрудились у входной двери, но Михалыч не торопился впускать группу шумных городских в свое жилище.

– В этом вся прелесть экспедиции, – отозвалась Курага. – Романтика! Дикарями. В лесу. Только свежий воздух и дикая природа…

– И старое славянское капище, что мы с вами отыщем, – добавил ЭсЭс, наконец догнав Курагу. – Представляете! Какое открытие!

Таня громко фыркнула. На ее лице не отразилось ничего, кроме легкого, почти незаметного движения уголков губ, которое могло бы показаться улыбкой, если бы не холодный блеск в глазах.

– У нас такие разные представления о романтике, – процедила она, отворачиваясь.

Спор прервал тихий, сухой скрежет, резко перетекший в хриплый, надсадный звук. Мы машинально подняли головы – дверь домика была открыта, на пороге стоял Михалыч, тело его содрогалось от кашля, который будто бы рождался где-то глубоко в груди, а после вырывался толчками, встречая на пути не одно препятствие.

– В дом, – кое-как просипел он, едва заметно кивая внутрь.

Мы послушно миновали невысокое крыльцо и прошли в крохотное помещение, столпившись в прихожей. Или как там это правильно называется у старых избушек? Сени? Тамбур? Нет, последнее – это что-то про поезда. Черт! Я ж не фольклорист, а историк. Хотя, наверное, это историческое название. Ладно, признаю, я не самый прилежный студент.

– Вау!

Из-за моего плеча высунулась Леся, во все глаза рассматривающая комнатку. Ума не приложу, где она нашла то самое «вау»! Ее что, поразили стены, когда-то выбеленные, теперь покрытые слоем вековой пыли и копоти? Выцветшие узоры на обоях, уже давно отслоившиеся от сырости и свисающие рваными клочьями? Ржавая коса, что давно умерла в дальнем углу? Да на нее позариться может разве что Джейсон Вурхиз8. Хотя, он же предпочитал мачете. Тогда – Виктор Кроули9. Не, тот питал особую страсть к топорам… Типа того, что валялся на полу сразу под косой. На удивление целехонький, явно недавно заточенный, даже не тронутый ржавчиной.

Вот уж действительно, дурацкие мысли! Меня аж передернуло. Представил эти фильмы про зомби-маньяков, которые в американских лесах устраивали настоящий кровавый балаган. Атмосферненько, конечно, но как-то стало не по себе от этого. В российской глуши. У нас своих маньяков что ли мало было? Чикатило? Пичушкин? Попков? Да они любого Джейсона переплюнули б. Просто потому, что настоящие.

– Как из сказки, – полушепотом пробормотала Леся, все же оттеснив меня в сторону и протиснувшись вперед.

– Ага, страшной, – отозвался Глеб и, ухмыльнувшись, снова напел: – Будь как дома, путник, я ни в чем не откажу…

Михалыч, недовольно ворча и кряхтя, без всякой деликатности распихал нас в стороны. Мы, словно ветки в запущенном саду, который только что оставили позади, пошатнулись. Леся пискнула и, потеряв равновесие (тяжелый рюкзак за спиной явно сыграл свою роль), упала на меня. Ее локоть болезненно врезался в ребро, а щека на мгновение коснулась моей. Я тоже едва удержался на ногах, пытаясь одновременно смягчить лесино падение и не дать ей проскользнуть сквозь меня.

Чертов старик! Я почувствовал, как в груди застряло что-то между смехом и недоумением. Леська Томенчук никогда не отличалась особенной ловкостью, скорее наоборот – представляла собой эталон неуклюжести, но начать ржать, когда она замерла, уткнувшись в меня носом – отвратительный план. В конце концов, Томенчук тоже была неплохим вариантом. А че? Не только Левон рассчитывал, что в «полевых условиях» кто-то из девчонок сподобится скрасить скучнейший досуг чем-то более развлекательным. Если вы понимаете, о чем я.

Ничто человеческое мне, между прочим, не чуждо!

Залившись краской чуть ли не до ушей, Леся быстро отстранилась и виновато посмотрела на меня, пробормотав что-то невнятное.

– Норм, – бросил я, ухмыльнувшись уголком губ. Пусть думает, что я мрачный и неприступный, как герои тех сопливых романчиков, что Леська почитывает под партой. Как там? «Лев влюбился в овечку»? Или что там говорил тот вампир-диско-шар, от которого все девчонки тают, как мороженое в +30?

Дверь, разделявшая сени с основной частью домика (избушки? Что это вообще было?), коротко скрипнула, открывая обзор. Хотя, признаться, смотреть-то было не на что. Все такое… приземленное что ли. Низкие потолки, будто прижимающие тебя к полу, и стены из массивных, грубо отесанных бревен (хотя, логично, из них же весь дом сколочен). Не покидало ощущение, что стены вот-вот начнут движение и раздавят нас, как в древней египетской ловушке. Ну знаете, типа тех, что устраивали в пирамидах, чтобы никто не разграбил сокровища фараона.