Лина Фриткин – Беспоповец (страница 2)

Запах навоза, крови, гнили – все это ударило старику в нос, его затошнило, хотелось просто закричать и кинуться опрометью вон из амбара, но он все еще не мог до конца поверить, что видит то, что видит.

– Как же это?.. – Семен Петрович повернулся к Ефросинии, сжав окоченевшими пальцами лежавший в нагрудном кармане молитвослов. – Это как же так?

Его начало колотить, воздуха словно бы не хватало.

Он хотел убежать, но перед глазами стояло улыбающееся лицо Ваньки.

Он не может бросить ребенка, вдруг мальчик просто болен, а у старика припадок?..

– Умоляю, сделай же что-нибудь! – зарыдала старуха, и ее надрывный плач смешался со смехом мальчонки, отчего у старого беспоповца заплясали точки перед глазами от напряжения.

Вся эта картина – мертвые лошади, радостный мальчик, плачущая старуха, море крови – все это казалось ему каким-то дурным-дурным сном.

Семен Петрович на негнущихся ногах подошел к Ваньке и растерянно посмотрел на него.

– Ваня, Ваня, это я, Петрович, – зашелестел он охрипнувшим голосом. – Помнишь меня? Ты ж ко мне каждое воскресенье за закиданками бегаешь! Ну?

Мальчик на секунду замолчал, чтобы сплюнуть попавшую в рот конскую кровь, потом поднял глаза на старика и сначала сдавленно хихикнул, а затем и вовсе вновь громко расхохотался, и смех его почему-то начал мешаться с лошадиным ржанием.

– Он же маленький совсем, Петрович, у него просто нервы-то… испугался он, испугался! Вот нечистая сила и захватила-то моего воробушка! Ты ж христянин? Можешь ты отчитку какую сделать?

Семен Петрович, конечно, был христианином, да только беспоповцем – им священники не нужны были. Каждый из них сам молился, и сам имел силу Божию бороться с бесами и противниками креста Господня, особенно старейшины, которым он и был в своей старой общине.

Но глядя на радостно кувыркающегося в лошадиной крови мальчика, он забеспокоился, что не для него все это дело, и позвать бы сюда, и правда, какого-нибудь попа.

Да не было такого в их деревне.

И мальчика он не мог бросить. Не по-христиански было бы это, не по-божески. Как бы смотрел он потом на икону слезными глазами, зная, что оставил мальчонку здесь?

– Выйди вон, Карповна, – старик прочистил горло и достал молитвослов. Мальчишка, увидев его, не преминул подобрать ладошками кровь да швырнуть прямо в потертую кожаную обложку.

Ефросиния вышла из абмара, на ходу поджимая губы и вытирая слезы. Петрович проводил ее взглядом, но наткнулся на незамеченную доселе деталь – вся стена у выхода была разрисована кровью, мальчишка криво, но узнаваемо нацарапал петухов.

– Почему ж петухи, Ваня? – повернулся к мальчику беспоповец, вытирая рукавом тулупа испачканную в крови обложку молитвослова.

Ваня вдруг перестал смеяться, сделал глубокий вдох и ответил ему рокочущим басом:

– Бабка сказала, что он очень их любит. И христианскую кровь он тоже любит.

Семен Петрович отшатнулся и принялся судорожно листать молитвослов, чувствуя как воздух вокруг сгустился и дышать стало еще тяжелее. Гнилистый запах забивался в его рот, в его нос, заставляя сдерживать рвотные позывы.

Но стоило ему открыть рот, чтобы начать читать молитву, как все свечи разом задуло и амбар погрузился в полную темноту.

Семен Петрович пошатнулся, все его чувства обострились. Повсюду слышались странные звуки, шелест, не только вдвоем они с Ванькой тут были. Как будто орда нечистой силы здесь радела, готовая в любой момент кинуться на старика и пожрать его с потрохами.

Старик, обливаясь холодным потом, попятился. Надо молиться, твердил он про себя, надо молиться. Если убежать сейчас, что будет с мальчиком? Что вообще происходит-то с Ванькой? Что ему делать? Что ему делать?..

Вместо молитвы у старика вырвался лишь хриплый тоненький вой. Он услышал мокрое чавканье, словно кто-то вылез из лужи, а затем его опущенную одну руку накрыла измазанная кровью детская ладошка, а рядом снова раздался бас:

– Чего ж ты не читаешь, Петрович? Он робких не любит. Не жить тебе до весны.

Старик отшатнулся назад и выбежал из амбара. Ефросинии нигде не было – была лишь освещаемая дрожащим фонарем узкая кровавая дорожка, ведущая в лес.

– Кровь на снегу – он голоден.

Послышался второй шипящий голос:

– От него не убежать Петрович, не убежать….

Семен Петрович вздрогнул и обернулся – в тот момент, когда луна впервые за ночь выглянула из-за тяжелых облаков, ее розовый луч упал прямо на измазанное в крови улыбающееся детское лицо.

– Ванька, ты меня подожди, – просипел старик, поспешно уходя в сторону леса. Мальчик вдруг заорал ему в спину – не убежать, не убежать!

Семен Петрович, еле переставляя ноги в вязком снегу, быстрым шагом зашел за деревья, но ему все равно чудилось, что он чувствует на затылке колючий взгляд. Невольно он прибавил шаг, коря себя за трусость, недостойную для верующего человека.

– Ох, Господи, – проговорил он. – Помоги нам, грешным…

Вокруг лающе закаркали криком вороны – старик не видел их ясно, но пернатые тени друг за другом сменялись вокруг него на розовом от странного лунного света снегу.

Он судорожно расталкивал окоченевшими от холода руками ветки и сплевывал попадающий в рот снег, пробираясь все дальше и дальше, пока это отвратительное, влажное чувство чужого голодного взгляда не исчезло, оставив за собой лишь тошнотворный осадок.

Выбежав на небольшую и незнакомую ему доселе полянку, старик уперся руками в колени и начал хрипло хватать ртом воздух, пытаясь отдышаться, все его кости – в руках, ногах, спине – всё болело!

Он привалился спиной к дереву и медленно сполз вниз, прижимая к груди молитвослов. Вся эта ночь была очень длинной и очень страшной для уставшего от жизни старика-беспоповца. Стук его сердца отдавался глухим звуком в ушах, губы начали предательски дрожать, а темное пространство леса вокруг – словно бы сужаться.

Словно обступили его деревья, словно порозовевшая луна вдруг начала опускаться – все это его пугало, все это как будто угрожало ему. Что же было это в старухином амбаре? Явь или сон? Неужто рассудком Семен Петрович успел повредиться? Неужто Бог его искушает, но за что? Он ведь жил мирно, делал всем добро, да молитвочки каждый день читал перед иконой!.. Неужели испытание для его веры? Но почему Господь выбрал маленького мальчика, чистую душу?

Семен Петрович пытался выровнять дыхание и отвлечься, но лицо Ваньки все еще стояло перед глазами.

Почему воззвание ко Господу не сработало, не отпугнуло нечистую силу? Может, сам старик для Бога уже нечист? Может сам он уже не был таким хорошим человеком, как о себе думал, и его решили за это наказать?

Может, ему вернуться?..

Он подумал, что в Ленинграде хоть и шумно было, но бесовщина вся почему-то больших городов боялась. Но и люди-то там ему не особо нравились – все куда-то вечно опаздывающие, равнодушные, и ни семечка веры в Бога в них! Деревенским-то без церкви здесь тоже было до Бога далеко, но рассказы старика все с таким упоением иногда слушали, а дети, уплетая закиданки по воскресеньям, никогда сразу не убегали – все просили его о Боге рассказать.

Ванька-то всегда больше всех вопросов задавал! Что был за мальчик!

Семен Петрович подумал, что если бы он снова стоял на утреннем вокзале в Ленинграде, то все равно сел бы в поезд и все равно уехал бы в эти густые, темные сибирские леса. Но теперь-то надо было что-то делать – например, писать телеграмму, чтоб прислали сюда попа, и чтоб молодого – вон, он бы и сам справился с Ванькиной напастью, да годы ведь уже не те!

Семен Петрович поднялся на ослабевших вмиг ногах и огляделся – что за черт дернул его побежать в лес? И почему даже здесь ему все еще страшно, если весь последний год он привык каждое раннее утро проводить в таком же темном лесу?

– Ой, дурно мне… – прохрипел он, делая несколько неуверенных шагов вперед.

Снова раздалось карканье, уже прямо перед ним. Семен Петрович заторможено опустил глаза и разглядел в снегу того самого ворона, которого он подкармливал по утрам – тот слегка прихрамывал.

– За душой моей пришел, небось? – вздохнул старик, но ворон лишь закаркал в ответ, да похромал по снегу прочь от него. Семен Петрович уныло зашагал за вороном, силы его почти иссякли.

Но в тот момент, когда решил он упасть в снег да позволить замести себя пурге, из-за деревьев показался какой-то приглушенный теплый свет.

Растолкав тяжелые, набитые снегом ветки, он вдруг с каким-то детским изумлением узнал свой дом.

Ворон ловко забрался на деревянный подоконник и давай каркать вовсю – хлеба просит.

Семен Петрович вошел в теплый дом, скинул тулуп и нашел за печкой сушеные корки, которые обычно и скармливал назойливой птице. Ворон подхватил клювом широкий пласт хлеба и, грозно взмахнув крыльями, исчез из виду.

Старик, все еще пребывая в некоторой растерянности, затворил дверь потуже, поставил валенки сушиться на еще теплую печку, и рухнул на кровать, по привычке замотавшись в шкуру, запах которой теперь казался вовсе не противным, а удивительно родным и привычным. И стоило ему прикрыть глаза, как сон тут же поглотил его уставшее, несчастное и замерзшее старческое тело.

Глава 3

Разбудил Семена Петровича громкий стук в двери и пестрый смех минимум пятака детей.

Он устало потер слезящиеся ото сна глаза и тяжело поднялся с кровати. Отворив дверь, он грозно гаркнул на детей: